Гнев Макса на Кристину был столь исступленным именно потому, что в глубине своей терзаемой души он слишком хорошо понимал её страх. Он сам леденел от этого страха каждую ночь. Но если бы она просто пришла к нему… Если бы доверилась, открыла сердце, а не возводила между ними новые стены…
— Мы бы нашли выход… — прошептал он в надвигающуюся темноту спальни, и его голос окончательно сорвался, потонув в тяжелом, прерывистом дыхании. — Слышишь? Мы обязательно нашли бы выход…
Он бы вырвал эту победу зубами. Сразился бы с самой смертью, дошел бы до конца и принес Владиславу голову Кассиана Райана, закончив эту проклятую, затянувшуюся войну одним сокрушительным ударом. И тогда он потребовал бы — не умолял, не просил, а веско, имея за спиной силу победы, потребовал — полную свободу и противоядие для Елены и абсолютную неприкосновенность для своего первенца. Но Кристина не дала ему даже крошечного шанса. Она предпочла тихий, трусливый заговор за его спиной.
Темное, леденящее отчаяние накрыло его тяжелой, удушающей волной. Макс сидел в полумраке спальни, неподвижно глядя на свои сбитые, окровавленные костяшки. Уже скоро за окном вспыхнет рассвет. Завтра — фронт, где жестокая смерть снова будет непрерывно смотреть ему прямо в лицо. Он уходит туда, на войну, оставив за каменной стеной единственную женщину, которую любит больше собственной жизни, но которой теперь просто не способен смотреть в глаза. Он чувствовал себя полководцем, с треском проигравшим свою самую главную, самую важную битву еще до ее первого выстрела — битву за собственную семью.
Едва глухое эхо от яростного удара кулаком о каменную стену затихло в ушах, в дверь робко, но вместе с тем настойчиво постучали.
— Убирайтесь! — прорычал он с дикой, звериной угрозой, даже не оборачиваясь к выходу. — Я сказал, что не хочу никого видеть!
— Максимилиан, это я. Впусти меня, пожалуйста.
Родной голос матери подействовал на него как ушат ледяной воды, мгновенно сбивая первую волну агрессии. Макс на мгновение зажмурился, шумно и судорожно выдохнув сквозь сжатые зубы. Вездесущие, въедливые слуги… Конечно же, стены древнего поместья Грейвальд имели слишком много чутких ушей, и весть о грандиозном, страшном скандале в покоях принцессы долетела до Елены куда быстрее, чем генерал успел дойти до своей комнаты. В его голове живо всплыла картина, как пугливые горничные, прижимая дрожащие ладони к губам, шептались по темным углам о «страшном гневе генерала», и это понимание лишь подлило ядовитого масла в пылающий огонь его раздражения.
Он в два шага пересек комнату и рывком отворил тяжелую дверь.
Елена стояла на пороге, поплотнее кутаясь в изящный домашний шелковый халат. Её бледное лицо, всё ещё хранившее следы парадного вечернего макияжа с королевского бала, казалось измождённым и глубоко встревоженным.
— Мама, сейчас далеко не лучшее время для разговоров, — сухо отрезал он, всем своим мощным корпусом преграждая ей путь в спальню. — Я на пределе. Иди спать.
26
Дни в родовом поместье Грейвальдов потянулись бесконечной, серой и удушливой чередой, похожей на плотный, непроглядный туман, застилающий весь мир.