О семье. О дворце. О том, как пахли покои матери по утрам — что-то среднее между сандалом и свежесрезанными цветами, — и о том, что теперь она не была уверена, помнит ли этот запах правильно, или память уже начала подменять его чем-то более удобным. После каждой записи она снова ложилась. Закрывала глаза. Ждала, пока тяжесть в груди хоть немного отпустит. * * * Через неделю она уже могла ходить по шаттлу без поддержки и не падать после нескольких шагов. Это была маленькая, почти смешная победа — но Октавия вцепилась в неё зубами, как в единственное доказательство того, что тело всё ещё принадлежит ей, а не боли. Она восстановила порядок внутри корабля. Собрала инструменты, разбросанные по кабине, и разложила их по назначению, хотя половину названий выучила только сейчас, читая гравировку на рукоятках. Проверила системы — по одной, методично, вместе с Джелионом, который зачитывал показания, а она отмечала на панели то, что требовало внимания. Отметила повреждения корпуса, насколько могла оценить их без выхода наружу: вмятину на левом борту, трещину у стыковочного узла, оплавленный край одной из антенн. Каждое маленькое действие возвращало ей ощущение контроля — иллюзорное, она это понимала, но иллюзия была лучше, чем ничего. Постепенно она ввела в распорядок дня восстановительные упражнения — то немногое, что помнила из дворцовых занятий с телохранителями матери: растяжку, дыхательные циклы, лёгкие силовые движения для укрепления мышц и повышения общей выносливости тела. Плечо ещё отзывалось тупой болью на резкие движения, но с каждым днём эта боль становилась чуть тише, чуть терпимее — будто тело торговалось с ней, выменивая покой на упорство. Но за пределы шаттла она пока не выходила. За прозрачным слоем брони лежал Ноктариум. Чужой. Ждущий. * * * Октавия попыталась связаться с кем-нибудь. Не потому, что верила в чудо. Потому что не могла позволить себе поверить, что чуда больше не может быть.
Она сидела в пилотском кресле шаттла, подтянув ноги под себя, и смотрела на панель связи. Система была повреждена, несколько индикаторов мигали красным, но основной передатчик всё ещё отвечал на команды — слабо, с запинкой, но отвечал. Значит, шанс был. А пока существовал шанс — она не имела права сдаваться. — Джелион, открыть канал дальней связи. — Канал открыт. Она глубоко вдохнула. Слова застряли в горле, и она вдруг поняла, что не знает, что сказать. Кому? Командованию? Совету домов? Друзьям семьи, если у кого-то из них хватило совести остаться в живых после того, что случилось? Кому угодно. Лишь бы кто-то ответил. — Это Октавия Астерион, первая наследная принцесса Дома Астерион. Если кто-нибудь получает этот сигнал… повторяю, если кто-нибудь получает этот сигнал… ответьте. Тишина. Только слабый шум помех, похожий на дыхание чего-то очень большого и очень далёкого. Она стиснула зубы. — Повторить. — Сообщение отправлено. Она ждала. Десять секунд. Минуту. Пять минут. Ничего. — Ещё раз. Она отправляла сообщение снова. И снова. Меняла частоты. Использовала аварийные каналы, старые военные протоколы, гражданские сети, закрытые линии Дома Астерион. Даже канал дворцовой охраны, который по уставу должен был работать независимо от уничтожения планеты. Ответа не было. * * * На второй день попыток она начала злиться. — Они не могли не получить сигнал. Она стояла перед экраном, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Имперские ретрансляторы покрывают половину сектора. Они должны меня услышать. — Принцесса, — спокойно ответил Джелион. — Вероятность получения сигнала внешними системами составляет менее двух процентов. Она резко повернулась к динамику, будто у голоса было лицо, в которое можно было посмотреть с ненавистью. — Почему? — Область нахождения шаттла не соответствует зарегистрированным навигационным зонам. Планета отсутствует в имперских картах. Аномалии пространства блокируют часть сигнала. — То есть на планете вообще могут быть люди? — Вероятность нахождения разумных форм жизни менее ноль целых два десятых процента. Октавия медленно опустилась обратно в кресло. Цифра повисла в воздухе кабины, как ещё одна частица пепла, оседающая на всё, к чему прикоснётся. * * * На третий день она отправила сообщение Сайласу. Не приказ. Не просьбу. Просто имя. — Сайлас Торн. Если вы слышите меня… ответьте. Она замолчала. Смотрела на мигающий индикатор передачи так, будто взглядом могла заставить его засветиться другим цветом. — Я жива. Голос дрогнул. — Вы сказали, что встретите меня. Тишина. Она отвернулась. — Вы обещали. Ничего. Только пустота — плотная, вязкая, будто у неё была текстура. * * * На четвёртый день она сорвалась. Она ударила ладонью по панели. Раз. Другой. Боль вспыхнула в восстановленном плече, но она почти не почувствовала её — злость оказалась сильнее. — Ответьте! Её голос сорвался на середине слова. — Хоть кто-нибудь! В кабине разнеслось эхо собственного крика.