Джелион засёк её раньше, чем она сама подошла бы к трапу. Люк дрогнул, зашипел, разошёлся в стороны, выдыхая навстречу знакомый запах металла, озона и спёртого, пережитого месяцем воздуха — запах, который она уже почти научилась называть домашним.
Трое кхаргов остановились у самой кромки света. Уши прижаты, головы поворачиваются короткими, резкими рывками — они слушали равнину позади себя ещё несколько секунд после того, как перестали бежать, будто не доверяли собственной победе настолько, чтобы расслабиться первыми.
Ашкар не смотрел на равнину.
Он смотрел на неё.
Взгляд длился дольше, чем должен был бы, — и Октавия, обернувшись у самого трапа, узнала это ощущение раньше, чем поняла, что оно означает: тяжесть, наваливающаяся не на плечи, а прямо в затылок, будто кто-то отпечатывал внутри черепа не слова, а сразу готовые образы.
Человеческая ладонь. Её собственная.
Капля крови срывается с пальца, падает в пепел.
Звук — не рычание, не слово, что-то среднее, рождённое не в горле, а глубже, там же, откуда рождался тот низкий, шипящий выдох, каким он звал самок из тьмы у пролитой крови в пещере два видения назад.
И следом — тень, стекающая в его форму так же естественно, как вода стекает в русло, которое давно её ждёт.
Октавия смотрела на него, не двигаясь, чувствуя, как в груди что-то тяжело и медленно переворачивается — не страх. Что-то ближе к тому, что чувствуешь, когда тебе вручают оружие и молча кивают: пользуйся, если понадобится.
— Так я должна тебя звать? — сказала она тихо, не спрашивая. — Кровью?
Ашкар моргнул — медленно, тем самым движением, которое она давно научилась читать как «да» без слов.
Она кивнула в ответ. Один раз, коротко, тем же самым жестом, каким кхарги кивали друг другу перед охотой, — и почувствовала, до чего естественно это вышло, будто тело училось языку стаи быстрее, чем разум успевал заметить урок.
Потом развернулась и пошла внутрь.
Люк закрылся за ней с тем самым шипением, что за последний месяц успело стать звуком безопасности, — и как только он сомкнулся до конца, четыре силуэта снаружи потекли тьмой, потеряли форму, растворились в сгущающихся сумерках долины.
Октавия этого не видела. Она уже стягивала на бегу разодранную, пропахшую кровью и пеплом одежду, спеша в сторону душевой панели, — и не заметила, как за бортом не осталось ничего, кроме обычной ночи.
* * *
Вода была горячей ровно настолько, насколько позволял скудный запас энергетических элементов, — и Октавия стояла под ней долго, дольше, чем разрешала себе за весь последний месяц, глядя, как розовая от чужой и своей крови струя стекает по кафелю и уходит в слив.
Она не думала ни о чём конкретном. Мысли приходили и уходили сами, не задерживаясь: тяжесть Клыка в руке, хруст под лезвием, тьма вместо ноги в чужой пасти. Адреналин, ещё час назад раскручивавший сердце до звона в ушах, теперь просто вытекал — медленно, по капле, вместе с водой, — и с каждой минутой Октавия чувствовала, как тело становится тяжелее, а не легче.
Она умылась, ещё раз, тщательно, будто могла смыть с кожи не только грязь. Выпила воды прямо из-под крана — Джелион давно подтвердил очищенную воду шаттла безопасной, и привычка проверять каждый глоток здесь, внутри, притупилась до автоматизма.