* * *
Перед глазами вспыхнула картинка — не её.
Брюхо. Мягкое, незащищённое, но чтобы достать до него, нужно подпустить тварь вплотную, а вплотную — значит рискнуть, что она вцепится первой. Горло — но только нижняя полоса, там, где панцирь редеет; выше — сплошная кость, туда бить бесполезно.
Ашкар вкладывал ей это в голову на бегу, теми же рваными вспышками, какими показывал слабые места у реки, — и Октавия не понимала, как вообще успевает одновременно дышать, бежать и раскладывать в черепе чужую науку убийства, но тело справлялось само, будто разум был здесь лишним пассажиром.
Дыхание рвалось из груди короткими, злыми толчками. В висках стучало. Во рту стоял металлический привкус — то ли от страха, то ли оттого, что она прикусила щёку где-то на середине третьего шага.
И тогда волосы на затылке встали дыбом.
* * *
Она не думала — тело развернулось само, на долю секунды раньше, чем она успела бы объяснить себе зачем.
Тварь была в воздухе.
Раскрытая пасть, дрожащие жвала по бокам, глаза-щели — Октавия видела это слишком чётко, слишком близко, будто время специально растянулось, чтобы дать ей рассмотреть каждую деталь того, что должно было её убить.
Ноги сами шагнули в сторону. Бёдра развернулись. И отравленный клинок вошёл твари в живот снизу вверх — резко, до упора, с тем сопротивлением плоти, которое отдалось у неё в кисти вспышкой, будто она порезалась сама.
Тварь обмякла мгновенно.
Не забилась. Не дёрнулась хоть раз — просто перестала быть чем-то живым посреди собственного прыжка, и всё её тело, тяжёлое, мёртвое, полетело дальше по инерции, вырывая нож у Октавии из пальцев.
Она разжала руку сама — успела понять за долю секунды, что не удержит такой вес, что рука вывернется в запястье, если попробует, — и туша рухнула в пепел с глухим, окончательным звуком, придавив клинок.
У неё не осталось времени порадоваться.
* * *
Вторая тварь уже была у самых её колен.
Октавия увидела пасть, раскрывающуюся навстречу ноге, — увидела её слишком ясно, слишком медленно, будто мозг решил зафиксировать каждую подробность того, что должно было случиться дальше. Челюсти сомкнулись.
Она приготовилась к боли. К хрусту кости. К той белой, слепящей вспышке, что валила её с ног ещё в первую неделю на этой планете.
Ничего не случилось.
Ни боли. Ни ощущения, что чего-то не хватает, ни того тошнотворного провала, с которым тело обычно узнаёт о собственном увечье.
Глава 15
«Кровные клятвы, данные вне протокола Дома и без ведома Тронного Совета, юридической силы не имеют. Кровь, не оставившая записи в родовых архивах, для Империи не существует».— Свод законов о престолонаследии, раздел о вассальных клятвах, статья 144
* * *
Шаттл вырос из сумерек раньше, чем Октавия успела бы объяснить себе, что уже почти дома, — серое пятно среди серо-металлических зарослей, узнаваемое силуэтом, которого месяц назад она бы испугалась не меньше, чем всего остального на этой планете.
Сейчас он значил только одно: стены. Люк. Свет, которым можно управлять.
Мысль, что кхарги рядом — единственное безопасное, что есть на Ноктариуме для нее, не оформилась в слова. Она просто была — плотная, тяжёлая, где-то на уровне рёбер, между вторым и третьим вдохом на бегу. Планета не стала добрее оттого, что она перестала бояться идущих рядом клыков. Она осталась ровно такой же мёртвой снаружи и ровно такой же живой внутри — просто теперь Октавия знала, у кого из этой жизни просить защиты, а кого обходить по широкой дуге.