Кхарг отстранил лапу — рана на ней уже затягивалась той самой тёмной дымкой, что Октавия видела на собственной коже десятки раз за последний месяц, — и склонился ниже, к разодранному животу, к глубоким, кровоточащим полосам от когтей. Язык прошёлся по ране медленно, методично, от одного края к другому, — раз, другой, третий, — с той же выучкой, с какой она видела это движение чужими глазами в собственных видениях: движение, повторявшееся бесчисленное количество раз прежде, вросшее в существо глубже любого инстинкта. Боль отступала вслед за языком, будто он забирал её с собой вместе с кровью и ядом. Октавия больше не чувствовала холода. Она вообще больше почти ничего не чувствовала — и это последнее, самое последнее, что она успела заметить, прежде чем темнота, гуще любой темноты Ноктариума, забрала её целиком. Она не видела снов. Не было ни равнины, ни пепла, ни чужого сердца, бьющегося в унисон с собственным. Было что-то другое — невесомость, мягкая, обволакивающая, будто тело перестало иметь вес и просто плыло в пространстве, не имеющем ни верха, ни низа. И небо. Голубое. Настоящее, глубокое, прозрачное голубое небо — такое, какого она не видела ни разу с той ночи, когда шаттл вошёл в атмосферу этой богом забытой планеты. Не багровое, не свинцовое, не затянутое магнитной дымкой. Просто небо — то самое, детское, из воспоминаний о саде матери, о розовом гравии, о времени, когда небо было просто небом, а не врагом, который нужно было пережить каждый день заново. Она не думала ни о чём. Не боялась. Не искала выход. Она просто плыла — и где-то на самом краю этого странного, невозможного покоя ей казалось, что кто-то рядом. Не человек. Не кхарг. Что-то ещё, безымянное, тёплое, наблюдающее за ней с тем же терпеливым, лишённым спешки вниманием, с каким сама планета наблюдала за ней с первого дня. Потом голубизна начала меркнуть. Слой за слоем. Сознание возвращалось не рывком — медленно, как отлив, обнажающий дно постепенно, а не разом.
Первым пришло ощущение тяжести — не своей, а чужой, лежащей поперёк ног, тёплой, дышащей ровно и глубоко. Потом — запах: сырость, минеральная прохлада, что-то сладковатое, доносящееся откуда-то издалека. Потом — свет: не тусклый багровый Ноктариума, а мягкое, пульсирующее сияние, скользящее по каменным сводам неровными, живыми бликами. Октавия открыла глаза. Пещера. Та самая, с изумрудно-синим пластом минерала вдоль стены и озером в центре, светящимся изнутри собственным, ровным дыханием. Она не помнила, как оказалась здесь. Тяжесть на её ногах шевельнулась — и Октавия, скосив взгляд, увидела огромную голову, лежащую поперёк её колен: чёрную, гладкую, с закрытыми глазами, дышащую ровно, глубоко, в том самом медленном ритме спящего существа, которое давно перестало опасаться происходящего вокруг. Он спал. Она попробовала пошевелиться — осторожно, одним движением пальцев, — и этого хватило. Кхарг открыл глаза мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются существа, для которых сон всегда остаётся лишь наполовину сном. Чёрные, лишённые белков глаза уставились на неё в упор — не угрожающе, а с тем же пристальным, изучающим вниманием, с каким смотрят на нечто хрупкое, за что только что заплатили высокую цену. Октавия медленно села, опираясь на локти, чувствуя, как под тонкой тканью костюма живот отзывается лёгким, почти забытым покалыванием — там, где вчера ещё зияли бы открытые раны, сейчас была лишь тонкая, свежая полоса кожи, розовая, чуть более гладкая, чем всё остальное тело. Она огляделась. Та же пещера. Тот же минерал на стене, дышащий изумрудным сиянием. То же озеро, неподвижное, тёмно-синее в центре зала. Если он здесь, подумала она, значит, поблизости никого опасного нет. Мысль пришла спокойно, без удивления собственной логике, — будто она давно уже начала мыслить категориями этого мира, а не категориями дворца. Она протянула руку. Ладонь дрогнула на полпути — короткое, почти неконтролируемое движение сомнения, — но Октавия заставила пальцы завершить путь. Если бы он хотел меня съесть, подумала она, у него было для этого достаточно времени. Всю ночь. Всё это утро. Кхарг не отстранился. Он наклонил голову навстречу её пальцам, коснулся ладони широким, шершавым языком — влажным, тёплым, оставившим на коже короткий, липкий след, — и Октавия, не удержавшись, провела рукой по его морде: от переносицы к скуле, едва касаясь, будто боялась, что чуть более сильное прикосновение развеет всё как иллюзию. Кожа под пальцами оказалась плотной — не грубой, а именно плотной, будто под тонким верхним слоем скрывался ещё один, более твёрдый, почти хрящевой, и весь этот двойной покров держал форму с той упругостью, с какой держит форму хорошо выделанная кожаная броня, только живая, тёплая, пульсирующая под пальцами едва заметным биением крови. Ни единого волоска. Ни единой шероховатости, кроме мест, где старые шрамы оставили после себя чуть более грубую, стянутую полосу ткани.