Она не смогла договорить.
Собственное тело, минуту назад разрывавшее чужую плоть с такой готовностью, будто делало это всю жизнь, теперь не могло удержать в руках простую мысль.
* * *
До капсулы она добралась сама — на подгибающихся ногах, цепляясь за спинки кресел, оставляя на металле тёмные, липкие отпечатки пальцев. Крышка приняла её привычным, уже почти домашним движением, и голубоватый свет сканеров прошёлся по телу сверху вниз — методично, равнодушно, будто разбирал её на составляющие части, которые давно перестал считать чем-то новым.
— Рана предплечья — колото-рваная, глубина три сантиметра, повреждений сухожилий не зафиксировано. Начинаю обработку.
Тонкая струя чего-то прохладного прошлась по коже. Октавия не почувствовала укола.
Она смотрела в потолок капсулы, где мигала тонкая полоса индикатора, и пыталась дышать так, как учили придворные наставники, — четыре счёта вдох, четыре — задержка, шесть — выдох. Не получалось. Грудная клетка дёргалась в собственном ритме, будто разучилась подчиняться команде.
— Принцесса, ваш пульс не снижается. Дыхательная техника, применяемая вами, требует сознательного контроля, которого текущее состояние не позволяет.
— Я в норме.
— Данные сканирования не подтверждают это утверждение.
Она хотела возразить — сказать что-то резкое, что-то про то, что механизму не понять разницы между нормой и тем, что она чувствовала минуту назад, стоя на коленях над тушей с кровью на губах, — но руки затряслись сильнее, и она вдруг с абсолютной, режущей ясностью поняла, что не хочет об этом думать. Не сейчас. Может быть, никогда.
— Джелион…
— Да, принцесса?
— Усыпи меня.
Пауза. Короткая, но Октавия успела удивиться самой себе — тому, с какой лёгкостью произнесла эти слова, тому, что месяц назад она бы вырывалась из капсулы с криком «открой», а сейчас просила о ровно противоположном.
— Ввожу седативный комплекс сниженной концентрации, с учётом текущей переносимости, — произнёс Джелион, и в его голосе, ей показалось, была та же самая заминка, что она уже научилась замечать за последние недели, — что-то похожее на человеческую осторожность, которой у машины быть не должно.
Тяжесть навалилась не резко, как в первый день на этой планете, — мягко, слоями, будто кто-то укрывал её темнотой, как одеялом, край за краем.
Октавия закрыла глаза.
И темнота приняла её.
* * *
Она снова была там.
Не во сне — не совсем. Граница между её собственным телом, лежащим в капсуле, и тем, другим, движущимся среди чёрных камней, стёрлась настолько, что Октавия перестала пытаться её нащупать. Она просто была здесь. Внутри.
Воздух пах иначе, чем пах для человека, — не одним запахом, а десятком одновременно, каждый со своим направлением, своей плотностью, своей историей. Сера. Раскалённый камень. Что-то сладковатое и гнилое, доносящееся из расщелины слева, — падаль, старая, никому уже не интересная. И поверх всего этого — свежее, острое, тревожное: страх огромного, тёплого тела, движущегося где-то впереди, за грядой натёков лавы.
Она — он, существо со шрамом на передней лапе — замер, вытянув голову к земле, ловя вибрацию сквозь подушечки лап. Планета отвечала ему тем же глухим, ритмичным толчком, каким отвечала всегда, только сейчас в этот ритм вплеталось что-то ещё — тяжёлые, неровные удары чужих ног о камень, слишком крупных для любого существа, встреченного Октавией прежде.