— Может, я просто дурею от местной атмосферы, и стоит убраться подальше от места крушения — и всё это пройдёт.Джелион не ответил сразу.— Вероятность того, что перемена местности устранит наблюдаемые отклонения, оценивается мной как невысокая.— Назови мне процент.— Двенадцать процентов.Она усмехнулась одним уголком губ — коротко, без тепла, — и всё равно поднялась с ложемента, придерживая раненую руку у груди.— Значит, восемьдесят восемь процентов за то, что это никуда не денется. Прекрасно. Хотя бы декорации сменим.
* * *
Ремонт занял почти неделю — больше, чем предполагал первоначальный расчёт Джелиона, потому что обсидиан, как выяснилось на третий день работы, крошился при недостаточном нагреве и плавился слишком быстро при избыточном, и Октавии пришлось найти это узкое окно температуры методом, который она про себя называла «сожги ещё одну попытку и попробуй снова».Самодельная горелка, собранная из остатков энергетического элемента и куска трубы от вентиляционной системы, давала неровное, дёргающееся пламя, но давала — и этого хватило. Октавия плавила осколки чёрного стекла в примитивном тигле, вырезанном из обшивочной пластины, заливала расплав в трещину стыковочного узла тонкой, дрожащей струёй, придерживая руку так же твёрдо, как когда-то держала кисть на уроках каллиграфии — только теперь ошибка стоила не кляксы на пергаменте, а разгерметизации на высоте.— Слой ровный?— Толщина в допустимых пределах на семьдесят два процента поверхности. На остальных двадцати восьми — недостаточная. Нанесите ещё один слой после остывания первого.— Сколько слоёв всего?— По предварительной оценке — четыре.Октавия выдохнула сквозь зубы, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони — той самой, к которой всё ещё липла чёрная стеклянная пыль, — и потянулась за следующим осколком.— Знаешь, Джелион, во дворце меня учили разбираться в винах по цвету и в договорах — по формулировкам. Никто не предупредил, что однажды придётся варить стекло на костре из батарейки.— Придворная подготовка, принцесса, редко предусматривает выживание вне придворных условий.— Заметила.К концу четвёртого дня трещина была залита, шов армирован обрезками обшивки и слоем герметика поверх — тем самым, аварийным, «для незначительных локальных повреждений», который она израсходовала весь, без остатка. Джелион провёл диагностику давления, вывел на экран длинный ряд цифр, которые Октавия уже перестала пытаться понимать целиком, и наконец произнёс то единственное слово, которое имело для неё значение:— Приемлемо.
* * *
Первый подъём случился на рассвете шестого дня, и Октавия провела его вцепившись обеими руками в подлокотники кресла с такой силой, что костяшки побелели раньше, чем шаттл оторвался от земли.— Я беру управление на себя, принцесса. Ваша задача — наблюдать за приборной панелью и повторять мои действия вслух, чтобы закрепить последовательность.— Хорошо.— Тяга — тридцать процентов.Корпус дрогнул. Пепел взметнулся под соплами двумя рваными облаками, и на секунду Октавии показалось, что вся равнина внизу подалась назад, будто планета сама отшатнулась от того, что она собиралась сделать. Шаттл поднялся на метр. На два. На пять.Стыковочный узел выдержал.— Тяга — пятьдесят процентов. Высота — пятнадцать метров.Октавия смотрела в иллюминатор — туда, где равнина превращалась в узор из чёрных полос и багровых прожилок, туда, где место крушения, ставшее за месяц единственным домом, какой у неё остался, впервые за это время выглядело маленьким. Уязвимым. Не то чтобы теперь оно перестало таким быть — но она впервые видела это со стороны, а не изнутри.— Джелион, у меня трясутся руки.— Это нормальная реакция, принцесса. Управление сложной техникой в условиях острого стресса всегда сопровождается тремором. Через несколько подъёмов реакция ослабнет.— Ты говоришь так, будто у тебя есть статистика по принцесс, впервые в жизни поднимающих в воздух повреждённый разведывательный шаттл.— У меня есть статистика по пилотам-новичкам в целом. Экстраполяция допустима.Она не нашлась, что на это ответить, и просто продолжила смотреть на приборы, повторяя вслух каждое действие Джелиона — тягу, крен, компенсацию, — пока голос не перестал дрожать так, как дрожали руки.