Остальные подняли морды одновременно — все четверо, без сигнала, без взгляда друг на друга, тем же безмолвным, единым движением. И завыли. Только это не было воем. Звук поднимался медленно, слой за слоем, будто каждое горло добавляло собственную, отдельную ноту в общее полотно, — низкий, гортанный гул, переходящий в протяжный, дрожащий вой, который тут же обрывался, спускался на полтона ниже и снова начинал расти, как прилив, что никогда не достигает берега целиком, а лишь подбирается к нему волна за волной. В этом было что-то от ритуала — древнего, продуманного до последней ноты, узнаваемого настолько, что даже человеческая, придворная часть Октавии назвала бы это песней, будь она сейчас способна думать словами. Не крик боли — зов, обращённый вглубь, к самому камню, к жилам магии, пульсирующим где-то под сводом пещеры багровыми прожилками. Зов, на который планета не могла не ответить, потому что сама была его источником. Тьма в пещере сгустилась, перестала стелиться по полу тонкой дымкой и начала подниматься сплошной стеной, поглощая и без того скудный багровый свет, пока пещера не утонула в черноте настолько абсолютной, что даже вой стаи доносился теперь глухо, приглушённо, будто сквозь толщу воды. А потом тьма вошла в него — не как зрение, а как ощущение под кожей, будто холодная, густая жидкость медленно вливалась в рану на плече, скользила по венам, растекалась по телу изнутри, туда, где секунду назад пульсировала открытая, живая боль. Где-то очень далеко, за пределами этого видения, за пределами пещеры, за пределами всего, что было сейчас реальностью, Октавия услышала — не увидела, а именно услышала — тонкий, настойчивый гул датчиков медицинской капсулы, зовущий её обратно. Она не смогла ответить на этот зов. Тьма держала крепче, чем звала её собственная, человеческая плоть, и боль в плече раненого стихла не постепенно, а разом, будто её выключили одним движением рубильника, а стая перестала петь так же внезапно, как начала, оставив после себя тишину — плотную, наполненную, живую, тишину не пустоты, а насыщения.
Существо закрыло глаза. И Октавия, укутанная этим странным, чужим, обволакивающим теплом, которое не имело права быть тёплым в существе из тьмы и яда, соскользнула следом за ним — глубже, в сон без снов, туда, где ничего уже не могло её достать. * * * Она проснулась в темноте — не в той, что была внутри видения, а в обычной, знакомой темноте кабины, разбавленной тусклым зеленоватым светом приборной панели. Крышка капсулы с шипением поднялась, и в лицо ударил прохладный, привычный воздух шаттла, пропахший озоном и пылью. — Принцесса, с возвращением. Голос Джелиона прозвучал ровно, как всегда, но Октавия — то ли впервые за эти недели, то ли просто сейчас особенно остро — уловила в нём что-то похожее на паузу перед словом «возвращение», будто ассистент подбирал его дольше, чем требовал обычный алгоритм. Она села медленно, проверяя тело по частям — привычка, укоренившаяся в ней так же прочно, как когда-то придворный этикет. Плечо не болело. Голова — тоже, если не считать глухого, тупого эха где-то за глазами. Она пошевелила пальцами правой руки. Слушались. — Что со мной было? — У вас зафиксирован сильный ушиб правого предплечья неясного происхождения — без внешних повреждений кожи, но с обширной подкожной гематомой. Сотрясение мозга лёгкой степени. Кроме того, — короткая пауза, — через кровеносную систему прошла субстанция неустановленного характера. Тёмного пигмента. Органического происхождения, но не соответствующая ни одному известному соединению в базах Империи. Октавия замерла, пальцы на краю ложемента сжались сами собой. Она давно привыкла, что после подобных выходов из тела — так и не решила для себя, как правильно это называть, — первым делом ложилась в капсулу и просила Джелиона провести анализ, тихо, без объяснений, просто чтобы знать, что изменилось на этот раз. Волосы. Глаза. Плотность костей. Список этот, сухой и методичный, давно перестал её пугать так, как пугал в первую неделю, — стал почти рутиной, ещё одним пунктом распорядка дня, наравне с дыхательными циклами и силовым блоком. Но это было другим. Это был первый раз, когда что-то не просто менялось внутри неё. Что-то вошло. — Правая рука, — сказала она вслух, не столько Джелиону, сколько самой себе, вспоминая рваную рану на плече существа, тёмную кровь, стекающую по чешуе. — Та же сторона. — Уточните, принцесса. — Неважно. Она не собиралась объяснять бортовому ассистенту, что несколько часов назад чувствовала чужую боль в чужой лапе так же ясно, как теперь чувствовала тупую, ноющую тяжесть в собственном предплечье. Следующие несколько дней дались тяжелее, чем она рассчитывала. Голова кружилась при резких движениях, будто мир на долю секунды забывал, в какую сторону вращаться. Нога всё ещё подволакивалась, хоть и меньше с каждым утром. Рука ныла глухой, тупой болью, стоило сжать пальцы в кулак сильнее необходимого.