Началось раньше боли — с тяжести, вязкой и странной, будто во сне кто-то тихо, без спроса, залил её тело свинцом, пока сознание было занято чем-то другим. Октавия открыла глаза и не смогла понять, что не так, пока не попыталась сесть. Боль ударила отовсюду сразу — не резкая, не точечная, а разлитая, тупая, будто всё тело за одну ночь превратилось в один сплошной синяк. Правое предплечье не слушалось вовсе: онемевшее, чужое, будто приросло не к её руке, а к чьей-то другой, оставленной здесь по ошибке. Голова гудела так, что перед глазами плыли те же белые пятна, что и в самый первый день на этой планете, а хуже всего был туман — не метафорический, настоящий, застилающий взгляд серой, вязкой пеленой, сквозь которую очертания кабины расплывались, как чернила, брошенные в воду. Нога подволакивалась. Октавия попыталась встать на неё, как обычно, и колено просто не удержало вес — она рухнула бы, если бы не успела вцепиться в спинку кресла, содрав кожу на ладони о шершавый металл. — Джелион… — голос вышел чужим, царапающим горло сильнее обычного. — Слушаю, принцесса. Фиксирую отклонения жизненных показателей. — Не спрашивай, что случилось. Я не знаю. — Она выдохнула сквозь зубы, цепляясь свободной рукой за стену, волоча непослушную ногу шаг за шагом. — Полное сканирование. Если найдёшь повреждения — восстанови. — Выполняю. Путь до медицинской капсулы, обычно занимавший меньше минуты, растянулся на что-то, больше похожее на вечность, размеченную вспышками боли при каждом шаге. Октавия не помнила, как забралась внутрь, — помнила только холод ложемента под спиной и то, как крышка с шипением опустилась над лицом, отрезая тусклый свет кабины. Темнота внутри капсулы была другой, чем темнота сна. Гуще. Ближе. И почти сразу — не рывком, как случалось прежде, а мягко, будто её саму осторожно перенесли с одной ладони на другую — Октавия перестала быть собой. Она впервые видела их так близко.
Пещера — если это вообще была пещера, а не просто разлом в теле планеты, — тонула в тусклом, багровом полумраке, идущем откуда-то из-под самого камня. Существо, чьими глазами она смотрела, лежало на боку, и каждый его вдох отдавался тупой болью в передней лапе — правой, той самой, что оставляла глубокий след на пепле снаружи. Кровь, тёмная, почти чёрная в этом свете, сочилась из рваной раны на плече, стекала по чешуйчатой шкуре и впитывалась в камень, будто земля сама тянула её к себе, жадно, по капле. Вокруг стояли остальные, и Октавия — та её маленькая, испуганная часть, что ещё помнила себя принцессой, — никогда прежде не видела их так, всех разом, в одном месте, без бега, без пепла, без разделявших их метров равнины. Их было шестеро, не считая раненого. Высокие настолько, что голова каждого, вздёрнутая на длинной мускулистой шее, доходила бы Октавии до макушки, будь она сейчас рядом с ними в собственном теле. Чёрная, почти лишённая шерсти кожа туго обтягивала узкие, вытянутые черепа — форму, в которой угадывалось что-то от псов, если бы кто-то взял породистого добермана и вычистил из него всё, кроме голого назначения хищника. Вдоль позвоночника каждого тянулся ряд коротких, иссиня-чёрных шипов — не декоративных, а острых, влажно поблёскивающих на кончиках тем же тёмным, маслянистым блеском, что и клыки. Яд, поняла она без единого слова объяснения — тем самым знанием, что приходило к ней во снах в обход всякой мысли. От их лап, там, где когти касались камня, расползалась тьма — не тень, а нечто более густое, живое, стелющееся по земле лёгкой беззвучной дымкой, будто сама темнота нехотя признавала их своими. Глаза — сплошь чёрные, без белков, без зрачков, без единой границы между тем, где заканчивается радужка и начинается пустота, — не отражали багровый свет пещеры, а поглощали его, как поглощает всё, что подходит слишком близко к разлому. Один из них — самый крупный, со старым рваным шрамом, пересекавшим морду от уха до челюсти, — приблизился первым и склонился над раненым. По шкуре существа прошла судорога — не от боли, от узнавания. Длинный, шершавый язык прошёлся по рваному краю раны на плече, раз, другой, третий, методично, без спешки, будто это движение повторялось бесчисленное количество раз прежде и было выучено до последнего изгиба чужой боли лучше, чем собственной. Кровь на языке не пугала его. Она была просто частью работы — той самой, невысказанной, вбитой в кровь стаи: заботиться о своих. Второй, чуть в стороне, опустился на все четыре лапы и начал отбивать передней ритм — размеренный, глухой удар когтя о камень, снова и снова, с промежутком, который Октавия, та её часть, что ещё умела считать, определила бы как секунды, если бы секунды здесь вообще что-то значили. Тук. Тук. Тук. Звук, знакомый ей до озноба: она слышала его собственным сердцем не одну ночь подряд, не подозревая, что где-то в этой темноте кто-то отбивал тот же самый такт лапой по камню, будто дирижировал.