Такой, о котором придворные девицы шепчутся неделями. Меня это тогда совершенно не тронуло — да, многие в моём возрасте уже думают о свадьбах, о союзах между Домами, но я не хотела даже думать в эту сторону. Мне казалось, что впереди ещё вечность. В ту же ночь дворец сожгли дотла. Октавия говорила и говорила, и слова текли из неё так же, как слёзы, — без остановки, без стыда, будто плотина, которую она держала все эти дни силой воли и придворной выучки, наконец треснула под собственной тяжестью. Она рассказывала камере то, что не рассказала бы ни одному живому человеку, — не потому что доверяла бортовому компьютеру больше, чем людям, а потому что бортовому компьютеру, как ей казалось, нечем было её судить. Она не знала — не могла знать, — что откровение, выплеснутое в пустую, безучастную камеру посреди мёртвой кабины разбитого шаттла, слушал не только Джелион. Где-то за обшивкой, за раскалённым пеплом, за грядой чёрных гор, дышащих огнём, что-то древнее прервало охоту на середине прыжка — замерло, прислушиваясь, впервые ощутив в голосе своей добычи не страх и не голод, а нечто более тонкое, более человеческое, чем всё, что оно знало раньше. Что-то, что начинало понимать: девочка, называющая эту планету по имени, которое сама же ей и придумала, была вовсе не добычей.
Глава 7
«Обнаружение в кровотоке носителя веществ неустановленного происхождения классифицируется как контаминация первой категории и требует немедленной изоляции носителя до установления источника. Случаи самопроизвольного исчезновения подобных соединений из кровотока в архивах Империи не зафиксированы». Медицинский протокол Дома Астерион, приложение о контаминации крови носителяЕщё одна неделя утекла в том же ритме, что и предыдущая, — плотном, вязком, размеренном настолько, что Октавия перестала считать дни по числам и начала считать их по ощущениям в собственном теле: болит меньше, чем вчера, дышится легче, чем позавчера. Утро начиналось с растяжки и дыхательных циклов у иллюминатора, день — с пробежек, которые с каждым разом уводили её всё дальше от шаттла, вечер — с возвращения, позднего, иногда уже в темноте, когда багровый свет над равниной гас до тусклого, едва различимого тления. Она уходила утром и не возвращалась порой до самой ночи, исследуя рельеф вокруг места посадки: скальные гряды, узкие расщелины, застывшие языки лавы, покрытые тонкой, хрупкой коркой, которая проламывалась под ногой с сухим, стеклянным хрустом. Планета не спешила ей навстречу и не отталкивала — она просто позволяла, будто испытывала, далеко ли Октавия готова зайти прежде, чем повернуть назад. В один из таких вечеров, разбирая содержимое технической каморки в поисках чего-то полезного, она наткнулась на початую пачку кофе — настоящего, зернового, а не безвкусного порошкового концентрата из камбузного шкафчика. За ящиком с запасными деталями обнаружилась вторая, нераспечатанная упаковка, спрятанная так, будто владелец не хотел, чтобы кто-то посторонний нашёл его маленькую слабость. Октавия долго вертела пачку в руках, разглядывая незнакомую эмблему на упаковке — не имперскую, что-то более скромное, гражданское. Сайлас, поняла она внезапно, и что-то коротко дёрнулось под рёбрами — не боль, скорее её эхо, короткое прикосновение к синяку, который давно должен был сойти, но почему-то не сходил. Во дворце она никогда не пила кофе: мама считала его вредным для растущего организма, а после пятнадцати лет привычка просто не успела сложиться, вытесненная бесконечными травяными чаями придворных лекарей. Здесь, на Ноктариуме, горечь на языке оказалась почти приятной — тем немногим, что напоминало о доме, не разрывая при этом грудь пополам. Каждый вечер, вернувшись, она садилась в пилотское кресло с обжигающей ладони кружкой и отправляла сигнал — привычным, отработанным движением, уже без единой капли надежды в нём, просто потому что не отправить его теперь казалось бы предательством по отношению к себе самой месячной давности, той, что ещё верила в спасение. — Отправлено. Ответов не зафиксировано. Она кивала, отпивала кофе и открывала карту местности, которую они с Джелионом составляли по крупицам вот уже вторую неделю — неровный, размеченный вручную набросок гор, равнин и разломов вокруг места посадки. Утро, которое сломало этот ритм, началось не с боли.