Октавия ела эти плоды теперь каждый день, экономя быстро тающие рационы «Скитен», и с каждым разом всё меньше задумывалась о том, что ест пищу мира, который две с половиной недели назад пытался убить её одним только воздухом. * * * В вечер, когда последняя партия концентрата была разлита по контейнерам и убрана в шкаф, Октавия сидела в пилотском кресле, разглядывая карту повреждений шаттла, которую они с Джелионом составляли последние дни, — красные отметки на корпусе, список нужных материалов, приблизительный график работ. — Вода есть. Антибиотики есть. Еда есть, — сказала она вслух, скорее для себя, чем для ассистента, отмечая пальцем каждый пункт в воздухе, будто вычёркивала строки невидимого списка. — Что дальше, Джелион? — Дальше, принцесса, — корпус шаттла. Мы готовы приступить к ремонту стыковочного узла. Октавия кивнула, чувствуя, как внутри — впервые за очень долгое время — шевельнулось что-то похожее не на страх и не на отчаяние, а на почти забытое чувство движения вперёд, а не просто выживания на месте. Она не знала — как не знала ещё очень многого об этой планете, — что тьма, которая две недели подряд послушно затягивала её раны, была вовсе не милостью Ноктариума и не случайным побочным эффектом чужого яда. Эта тьма была меткой.
Глава 9
Ремонт начался с того, что Октавия не смогла отличить демпфер от изолятора.
Джелион развернул схему стыковочного узла на откидном экране — тонкие зелёные линии на чёрном фоне, ветвящиеся, пересекающиеся, уходящие друг в друга слоями, как корневая система дерева, которое кто-то нарисовал, не отрывая пера от бумаги. Рядом с каждой линией всплывали подписи, мелкие и убористые: демпфер третьего контура, разъём аварийного сброса давления, шина синхронизации термокомпенсатора.
Она смотрела на это минуту. Потом ещё одну.
— Джелион. Я не понимаю ни единого слова из того, что здесь написано.
— Схема составлена для сертифицированного техника палубного обслуживания не ниже второго класса, принцесса. Ваша подготовка не предусматривала…
— Мою подготовку не предусматривало вообще ничего из того, что происходит со мной последний месяц, — оборвала она резче, чем рассчитывала. — Переведи. Простыми словами. Как для человека, который в жизни не держал в руках ничего сложнее вышивальной иглы.
Пауза. Короткая, но Октавия уже научилась различать в ней что-то похожее на снисхождение — то самое, с каким придворный наставник выслушивает вопрос, заданный слишком поздно для того, кто должен был знать ответ ещё в детстве.
— Хорошо, принцесса. Представьте шаттл как тело. У него есть кости — силовой каркас. Есть кожа — обшивка. Есть кровь — энергетические магистрали. Стыковочный узел — это сустав, соединяющий левое крыло с основным корпусом. Трещина, о которой я говорил, проходит через связку этого сустава. Она не смертельна для тела в покое. Она смертельна, если тело попытается побежать.
Октавия моргнула.
— Вот так и надо было с самого начала.
Она обвела пальцем контур узла на экране, повторяя изгиб трещины, будто могла нащупать её через стекло. Тело как объяснение. Она подумала об этом дольше, чем следовало, — не потому что метафора показалась неудачной, а потому что слишком точной. За последние недели она и сама стала думать о себе именно так: не принцесса, не наследница, не второй ребёнок Дома — просто конструкция из костей, крови и связок, которая либо выдерживает нагрузку, либо нет.