При контролируемой ферментации — выдержке в анаэробных условиях с последующим отжимом и процеживанием сока — токсин частично разлагается, а получаемый концентрат по фармакологическому профилю близок к природным антибиотикам широкого спектра. Октавия несколько секунд молча смотрела на срез в своей руке, взвешивая одновременно две вещи: то, что чуть не убило её позавчера, и то, что могло однажды спасти ей жизнь при следующей ране, следующей инфекции, следующей ошибке, за которую здесь не полагалось второго шанса. — Значит, если мой организм со временем перестанет так остро реагировать на него — я смогу собирать шипы безопаснее?— Теоретически. Но воздействие неизвестного вещества всё ещё может быть опасным, принцесса. Я не рекомендую рисковать.Октавия посмотрела на собственную ладонь — на тонкий, уже почти незаметный след от шипа на подушечке пальца — и подумала о планете за бортом, которая за две с половиной недели успела перестроить её кости, зрение, скорость заживления ран, не спрашивая на то никакого разрешения. Рекомендации Джелиона были правильными. Разумными. Написанными для человека из другого, более безопасного мира. — Спасибо за рекомендацию, — сказала она вслух, уже потянувшись за иглой из медицинского набора. — Я всё равно попробую. * * * Она начала тем же вечером — с мельчайшей, почти гомеопатической дозы. Выдавила на кончик иглы едва заметную каплю сока из перетёртого шипа, сделала короткий, неглубокий укол в предплечье и застыла, наблюдая. Первые минуты не происходило ничего. Потом место укола начало неметь — знакомое, уже пережитое однажды покалывание, только слабее, глуше, чем в первый раз с целым шипом. Октавия сжала зубы, дожидаясь новой волны головокружения, тошноты, дрожи в руках. Волна не пришла. Вместо этого вокруг крошечной ранки на коже начала расползаться тонкая, едва заметная дымка — не дым в привычном смысле, а что-то более густое, почти осязаемое, тёмное настолько, что казалось вырезанным из самой темноты пещеры, где рос этот куст.
Дымка скользнула по коже, обвилась вокруг ранки — и втянулась внутрь, будто кожа сама её выпила. След от иглы исчез. Не зарубцевался, не подсох, как заживают обычные царапины, — исчез, будто его никогда не было, будто чья-то невидимая рука провела по коже и стёрла последний штрих неоконченного рисунка. — Джелион. Ты это видишь? — Веду наблюдение. Визуальных отклонений на поверхности кожи не фиксирую. Скан крови — в пределах нормы, посторонних соединений не обнаружено. Октавия молча смотрела на собственную руку. Приборы утверждали, что ничего не произошло. Кожа утверждала обратное. Она не удержалась — на следующий вечер, стиснув зубы, полоснула по той же точке на предплечье кончиком ножа, неглубоко, ровно настолько, чтобы выступила кровь, и замерла, наблюдая за собственной рукой с тем же ледяным, почти научным любопытством, с каким когда-то наблюдала за опытами тронных наставников по химии. Тёмная дымка выступила снова — гуще, увереннее, чем в первый раз, — обвилась вокруг свежего пореза и медленно, у неё на глазах, стянула края раны, будто зашивала кожу невидимой нитью изнутри. Через несколько секунд не осталось даже шрама. Октавия сидела неподвижно ещё долго после того, как всё закончилось, разглядывая собственное запястье в тусклом свете кабины. Часть её — та самая, тихая, всё более уверенная в себе часть, которая уже не пугалась цифр регенерации, а слышала в них комплимент, — смотрела на этот фокус почти с гордостью. Другая часть боялась спросить, чем она за это платит. * * * Следующая неделя вошла в новый, ещё более плотный распорядок. Каждое утро — пробежка и час за штурвалом с Джелионом. Каждый день — короткий поход в пещеру за водой и очередной горстью шипастых плодов, которые она теперь срезала голыми пальцами, не дёргаясь от уколов так, как дёргалась в первый раз. Яд больше не действовал. К концу недели Октавия могла собирать шипы десятками, ощущая лишь лёгкое, почти приятное покалывание там, где кожа встречалась с острыми, маслянисто поблёскивающими кончиками, — покалывание, которое тут же гасила знакомая уже тёмная дымка, стягивающая любую царапину быстрее, чем та успевала как следует заболеть. Вода запаслась. Концентрат из перебродивших, отжатых и процеженных шипов, который Джелион методично тестировал на стабильность состава, занял почти половину аварийного медицинского шкафа. А сама сердцевина плодов — которую Октавия для себя окрестила просто «пепельным тёрном», потому что растение росло на пепле и цветом напоминало запёкшуюся золу, — оказалась на удивление сытной: плотный, немного вязкий вкус, отдалённо похожий на смесь ореха и печёного корнеплода, и, если верить анализу Джелиона, высокое содержание белка, минеральных солей и каких-то сложных органических соединений, которых не было в справочниках Империи и которые, судя по всему, планета производила исключительно для себя.