Что-то в этой фразе — сухой, отрепетированной, будто вырезанной из тех самых бесконечных придворных наставлений, которые она слышала всю жизнь, — задело сильнее, чем боль в плече. Октавия чуть не рассмеялась. Получился короткий, рваный звук, больше похожий на всхлип. — Представься. — Индивидуальный бортовой ассистент седьмого поколения, серия «Джелион», идентификационный номер ноль семь четыре пять один. — Джелион. — Да, принцесса. Она полежала ещё немного, разглядывая тёмный потолок кабины, собирая по крупицам то немногое, что осталось от храбрости. Потом снова взялась за края капсулы — на этот раз рывком, слишком резким для тела, которое всё ещё не принадлежало ей до конца. Мышцы не успели среагировать. Октавия качнулась вперёд, ноги подкосились в коленях, и в следующее мгновение пол шаттла — холодный, металлический, безжалостный — ударил её всем весом. Удар вышиб воздух из лёгких. Она осталась лежать там, где упала, щекой в холодном металле, чувствуя, как к старой боли добавляется десяток новых точек — локоть, бедро, скула. Тонкая ткань ночной пижамы задралась и не грела совсем, а разбитая обшивка пола тянула тепло из тела быстрее, чем Октавия успевала его вырабатывать. Она задрожала — сначала мелко, потом всё сильнее, зубы застучали друг о друга. Из глаз, будто по собственной воле, потекли слёзы — горячие на фоне холодного лица, беззвучные, потому что даже плакать в голос сейчас казалось непозволительной роскошью. Она не знала, от чего плачет сильнее — от боли в теле или от того, что вспоминала, зажмурившись, отказываясь и всё равно не в силах остановить картинку перед глазами. Мама. Папа. Она видела это своими глазами. Видела, как отец шагнул вперёд, закрывая собой мать и её — Октавию — от человека в чёрной броне, чьё лицо она так и не успела разглядеть. Видела короткую вспышку клинка, который не резал и не прокалывал, а будто разбирал тело на составляющие изнутри, слой за слоем, с сухим, шелестящим звуком. Отец не закричал. Просто рассыпался — весь, целиком, с ног до плеч, — превращаясь в серый пепел, который на мгновение сохранил форму человека и тут же осел на пол бесформенной горкой. Мать не успела даже вскрикнуть.
Октавия знала это оружие только по слухам, которые ходили среди придворных шёпотом, как ходят слухи о вещах, в существование которых не хочется верить. Ксарит — так его называли. Оружие, разработанное в лабораториях Дома Валькарион, дома, поднявшегося из тени на костях и пепле более старых родов. Оружие, которое не убивало — оно уничтожало саму материю тела, превращая плоть в горсть праха за долю секунды. Ни один инженер за пределами Валькариона так и не сумел повторить технологию. Носить Ксарит имели право только Доминаторы — элитный ударный корпус Дома Валькарион. Их готовили не для войн, а для задач, после которых целые династии исчезали из истории, не оставляя ни наследников, ни претензий на трон. Для Империи они были воинами. Для врагов — последним предупреждением перед исчезновением. Потом настала очередь Леора. Её брата. Старшего, того, кто с детства учил её держать осанку так, будто позвоночник — это не кость, а принцип. Того, кто в последние секунды рванулся к ней, крича что-то — она не расслышала слов, — заслоняя собой дверной проём. Он тоже рассыпался пеплом. Дальше память обрывалась резко, как обрезанная плёнка, и Октавия проваливалась в темноту вместе с ней — там, на полу шаттла, куда падало сознание всякий раз, стоило картинке добраться до этой точки. * * * Она пришла в себя от холода. Зубы стучали крупной дробью, которую она не могла унять сознательным усилием. Пальцы на руках почти не чувствовались — она попробовала сжать их в кулак и не была до конца уверена, что это получилось. Октавия медленно повернула голову, щекой по металлу, и в неровном свете аварийной подсветки разглядела очертания перевёрнутой мебели: кресло, вбитое в переборку углом, разбросанные обломки чего-то, что раньше, судя по остаткам, было столом. И диван. Мягкий, обитый плотной тканью, каким-то чудом оставшийся почти на месте, лишь немного смещённый от удара. Рядом с ним, небрежной кучей, валялся плед — сброшенный, судя по всему, тем же толчком, что перевернул всё остальное в кабине. Октавия несколько секунд просто смотрела на него, взвешивая расстояние, которое отделяло её от этого дивана, будто оно измерялось не метрами, а годами. Потом заставила себя пошевелиться. Ползти оказалось мучительно. Каждое движение вперёд — ладонью, коленом, снова ладонью — оставляло на коже новые царапины от осколков и рассыпанного по полу мусора. Плечо отзывалось на любое смещение веса острой вспышкой, от которой темнело в глазах, но Октавия не останавливалась. Останавливаться означало снова оставаться неподвижной в темноте, а с неподвижностью приходили мысли, а мысли она сейчас не могла себе позволить. Она добралась до дивана, зацепилась пальцами за край сиденья и, стиснув зубы, подтянулась вверх — рывками, теряя равновесие, снова цепляясь. Одна нога соскользнула, и Октавия чуть не рухнула обратно, но каким-то последним усилием удержалась, забросила тело на мягкую поверхность и замерла, тяжело дыша.