Кол почувствовал, как пересохло во рту. — Да. Она снова отвернулась. — Он передал доклад. — Что в докладе? — Не знаю. Я не видел окончательной версии. — Он рассказал о вас. Ши смотрела в иллюминатор — туда, где космос был просто чёрным, без единого намёка на живое дыхание Ноктариума. — И? — Что вы существуете. Больше ничего. Она ничего не ответила, и Кол понял, что разговор закончен: плечи, до этого напряжённые, чуть опустились — не облегчение, скорее усталость от того, что пришлось держать спину прямо перед чем-то, чему было плевать на его осанку. Он повернулся к приборам. Через несколько секунд система издала короткий сигнал: ПЕРЕХОД В ГИПЕРПРОСТРАНСТВО ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ. Кол проверил координаты. Потом ещё раз. — Это невозможно. Я не могу определить точку выхода. Вы знаете, куда мы идём? Она посмотрела на него, и впервые за весь полёт Колу показалось, что в её глазах есть что-то человеческое — не тепло, не сочувствие. Ожидание. — Да. Он ждал продолжения. Его не последовало. Ши отвернулась, и корабль вошёл в гиперпространство: глухой толчок прошёл через палубу, через кресло, через зубы. Где-то далеко, на Ноктариуме, Ашкар оставил после себя след. Пять кхаргов стояли на чёрном плато и смотрели в небо. Потом один из них поднял морду, и Ноктариум ответил: лава в глубоком разломе вспыхнула ярче, будто планета сделала вдох. Кхарги разошлись, каждый в свою сторону. Планета снова осталась одна. Но ненадолго. Ши сидела в темноте корабля. Кол спал в кресле управления — неровно, дёргано, рука то и дело сжималась в кулак и снова разжималась, будто во сне он продолжал держать оборону. Ашкар лежал рядом. Она смотрела на звёзды. "Мой дух." "Я здесь." "Установи барьер был отправлен доклад, защита-призрак. Когда я вернусь…" Она не закончила. Ноктариум понял. "Я знаю." Ши опустила взгляд на ладонь. В центре её ладони проступила крошечная тёмная точка. Она провела по ней большим пальцем — кожа разошлась без боли, не потому что боли не было, а потому что тело давно перестало отделять эту боль от всех остальных. Выступила капля крови. Ши позволила ей упасть. Капля зависла в воздухе, не упала на пол, застыла на секунду — и исчезла. Где-то за тысячи световых лет от Ноктариума, в пустоте между системами, что-то услышало зов. Кол продолжал спать, а Ашкар открыл глаза. Ши смотрела вперёд. Она ничего не объясняла, не обещала, не рассказывала, кем была. Империя ещё не знала, что мёртвые могут возвращаться. И уж точно не знала, что однажды мёртвая принцесса научилась создавать жизнь из собственной крови. Ши закрыла глаза. Перед ней снова появился белый коридор: шаги, крики, огонь — и лицо человека, которого она собиралась найти первым. Она открыла глаза. — Домой, — сказала она.
Глава 1
«Протокол эвакуации правящего Дома, приложение 12: спасательная капсула активируется автоматически при регистрации критической угрозы жизни. Погружение в медицинский сон обязательно при показателях, несовместимых с сознательным функционированием. Пробуждение — по решению бортового ассистента». Из устава дворцовой службы безопасности Дома Астерион Боль пришла раньше, чем сознание. Она не спрашивала разрешения — просто была, заполняя собой всё, что раньше называлось телом Октавии. Первым включился слух: тихое, монотонное гудение систем жизнеобеспечения, едва слышный щелчок где-то в стене. Потом — осязание: холод металла под спиной, липкая корка на плече, которая при каждом вдохе тянула кожу так, что хотелось закричать, если бы на крик осталось хоть немного сил. Октавия открыла глаза. Темнота. Густая, абсолютная, та, что не уступает даже когда зрачки привыкают. Если бы не блеклое, дрожащее свечение аварийных дисплеев где-то у изголовья, она могла бы решить, что ослепла. Свет полз по изогнутой поверхности над её лицом узкими зеленоватыми линиями — контур капсулы, в которой она лежала. Медицинской капсулы. Она узнала форму раньше, чем вспомнила слово. Октавия попыталась приподнять голову — и тут же зажмурилась: боль ударила в затылок так, будто кто-то с размаху приложил её черепом о камень. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Она задышала часто, мелко, сквозь зубы, ожидая, пока комната — если это была комната — перестанет плыть. Она не понимала, где находится. Не понимала, как здесь оказалась. Память обрывалась резко, будто кто-то одним движением отрезал кусок плёнки: были коридоры, был огонь, летящая пыль от рухнувших перекрытий — и всё. Дальше только чернота, из которой она только что вынырнула. По стенам скользили редкие блики системных панелей. Больше — ничего. Ни голосов. Ни шагов. Ни чужого дыхания рядом. Октавия прислушалась, задержав собственное дыхание, — и тишина в ответ придавила уши сильнее, чем любой звук. На противоположной переборке, в неровном свете единственного работающего экрана, что-то блеснуло. Она сощурилась, всматриваясь. Серебряный контур, вписанный в кольцо древних рун — фамильный герб, вбитый в металл ещё на верфи. Дом Астерион. Её семья. Значит, шаттл — их. Личный, эвакуационный. Мысль должна была принести облегчение. Не принесла. Потому что вопрос «где я» тут же цеплялся за следующий, куда более острый: почему одна? Где отец? Где мать? Где Леор? Где Кайрен и Ксара? Она попыталась вспомнить хоть что-то после огня — и не смогла. Только тянущее, глухое чувство внизу живота, будто тело знало ответ раньше разума и не спешило его сообщать. Октавия подняла руку — движение отозвалось судорогой в плече, такой резкой, что дыхание перехватило само собой, без команды. Пальцы дрожали. Она заставила себя согнуть их, одним, вторым, третьим суставом, проверяя, что тело вообще ещё слушается. Слушалось. Плохо, медленно, но слушалось. Она нашарила край крышки капсулы и толкнула. Крышка не поддалась ни на миллиметр.