Голос сорвался на середине слова, будто горло само отказалось произносить остальное. Она попыталась встать, опираясь на подлокотник, но тело не слушалось — ноги подкосились, мир качнулся вбок, и следующий вдох закончился приступом кашля: сухим, резким, разрывающим грудь изнутри. Октавия согнулась пополам, прижимая тыльную сторону ладони ко рту. Плечи затряслись от каждого нового спазма. Когда кашель наконец отступил, она медленно разжала пальцы и увидела на коже несколько красных капель. Она смотрела на них несколько долгих секунд, не дыша. Потом вернулся страх. Настоящий. Человеческий, знакомый ей с детства — не тот первобытный голод из сна, а обычный, липкий ужас перед тем, чего не понимаешь. — Джелион! Она почти упала, добираясь до медицинской капсулы, — ноги подгибались, ладони скользили по холодному металлу переборок. — Запуск диагностики. Немедленно. — Выполняю. Крышка капсулы с шипением закрылась. Голубоватый свет сканеров прошёл по телу — сверху вниз, медленно, методично. Секунда растянулась в две, потом в три. Октавия лежала неподвижно, вцепившись пальцами в края ложемента, и чувствовала, как под кожей всё ещё бежит странное, чужое тепло. Не слабость. Не боль. Что-то другое — то, чему она пока не могла дать имя, и от этого становилось только страшнее. — Результаты анализа? — Обнаружены отклонения от стандартных показателей. Октавия напряглась, стиснула зубы так, что заныла челюсть. — Какие? Пауза длилась чуть дольше, чем позволяли протоколы механизма. — Повышенная температура тела: плюс одна целая восемь десятых градуса относительно вашей физиологической нормы. — Это всё? — Также зафиксировано повышение активности нервной системы. Ускоренный сердечный ритм. Повышенный уровень гормонов стресса в крови. Она закрыла глаза, пытаясь дышать ровно, — не получалось. — Я больна? — Причина отклонений не установлена. — Кровь. Я кашляла кровью — это есть в анализе? — Анализ крови не выявил внутренних повреждений тканей. Признаков внутреннего кровотечения не обнаружено.
Октавия открыла глаза и уставилась в потолок капсулы, туда, где мигала тонкая полоса индикатора. — Но я видела кровь на своей ладони. Я чувствовала её вкус. — Подтверждение отсутствует в данных сканирования. Она молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Потому что она знала, что видела. Знала вкус — металлический, густой, тёплый, тот самый, что ещё секунду назад стоял на языке. Но приборы, которым она доверяла больше собственных ощущений с той самой ночи, когда весь остальной мир перестал быть надёжным, говорили обратное. — Джелион… — Да, принцесса? Она хотела спросить, что с ней происходит. Хотела услышать в ответ что-то простое и понятное — что это лихорадка, последствие травмы, побочный эффект недолеченного сотрясения, что угодно из длинного списка вещей, которые можно вылечить, перетерпеть, пережить. Но вопрос так и не сложился в слова. Потому что где-то глубоко внутри, там, куда не доставали никакие сканеры Джелиона, она всё ещё чувствовала тот бег. Тот пепел под ногами, которых не было. Ту охоту, тот вкус тёплой крови на губах — и ту странную, пугающую ясность, с которой первобытная, голодная часть её самой, самая маленькая и самая тихая, совсем не хотела от всего этого отказываться.