Глава 6
«Небесным телам, не внесённым в реестр Императорской картографии, присваивается временный технический индекс до момента официальной регистрации. Использование неофициальных наименований персоналом не воспрещается, но не имеет юридической силы и не подлежит внесению в бортовые протоколы». Кодекс картографической службы Империи, статья 14 К четырнадцатому дню бег перестал быть упражнением из расписания Джелиона и превратился в единственное время суток, когда Октавия не думала вообще ни о чём. Защитный костюм, в котором она в первый раз, дрожа, переступила порог шлюза, давно перестал быть защитным в прямом смысле слова — кожа больше не нуждалась в его прослойках так, как нуждалась в первую неделю, — и превратился в обычную спортивную форму, плотно облегающую тело на бегу. Два дня настоящих пробежек по пеплу и застывшей лаве дали больше, чем неделя силовых на тренажёрах, которые она откопала в тесной технической каморке позади грузового отсека, — кто-то запихал их туда друг на друга, как ненужный хлам, и Октавия долго не могла понять, зачем разведывательному шаттлу вообще спортивное оборудование, пока не решила, что не хочет знать ответ. Погружение в чужое тело — в то, другое, тёмное и стремительное, которое двигалось по этим камням на четырёх лапах, — давно перестало пугать её так, как пугало в первые ночи. Она уже не удивлялась ни охоте, ни бегу, ни той обжигающей, почти сладкой энергии, что разгонялась внутри груди в момент прыжка. Октавия знала — не предполагала, а именно знала, с той спокойной уверенностью, с которой знают собственное имя, — что существо одно. Всегда одно и то же. У неё было доказательство: на одной из передних лап, широких, когтистых, покрытых матовой чешуёй цвета вулканического стекла, темнел маленький шрам — короткая бледная полоса поперёк одного из пальцев, будто когда-то там прошёлся чужой клык или острый камень. Шрам делал существо узнаваемым так же безошибочно, как родинка делает узнаваемым человека. Энергия охоты, которую она чувствовала по ночам, начала просачиваться и в явь. На бегу, когда лёгкие горели, а пепел взлетал из-под ботинок рваными облаками, Октавия иногда переставала различать, где заканчивается собственное дыхание и начинается чужое — то самое, тяжёлое, голодное, будто где-то на периферии сознания вторая пара лёгких дышала в унисон с её собственными. В такие мгновения она бежала быстрее. Гораздо быстрее, чем должно было позволять избитое, недавно вправленное тело шестнадцатилетней девочки. После очередной пробежки она, как и полагалось по графику, прошла в лечебную капсулу. Крышка закрылась привычным, уже почти домашним движением, и голубоватый свет сканеров медленно прошёлся по телу сверху вниз. — Принцесса, сегодня последний день вашей программы адаптации. Показатели заметно улучшились. Октавия лежала неподвижно, слушая, как обычно слушала — вполуха, готовясь пропустить очередной сухой перечень цифр. Но что-то в тоне Джелиона — если у бортового ассистента вообще мог быть тон — заставило её напрячься.