Сильно, коленями и носом об дорожку — розовый гравий, мама специально его выбирала, говорила, что он красиво смотрится на закате. Кровь из носа не останавливалась, кажется, целую вечность. Леор надо мной хохотал. Говорил, что это моё боевое крещение, что принцессы Элиариса должны быть сильными и смелыми, а не реветь из-за разбитого носа. Октавия помолчала, глядя не в камеру, а куда-то сквозь неё, в точку за пределами кабины, где не было ни экрана, ни пепла Ноктариума, только сад с розовым гравием и запахом цветущих лиан. — Ему тогда сильно досталось от мамы. Она никогда до этого так не пугалась — я запомнила именно это, не боль в носу, а её лицо, совершенно белое, будто с него смыли всю кровь разом. Она час, наверное, а то и больше держала меня на руках, проверяла зрачки, спрашивала снова и снова, сколько пальцев видит. Потом нос вправляли, было адски больно, но мама держала меня за руку всё время, и я почему-то больше запомнила её руку, а не саму боль. Она сделала ещё один глоток кофе. Он уже остыл настолько, что горечь ощущалась резче, отчётливее. — Мама вообще меня берегла. Даже слишком. Я думала — ну всё, родились близнецы, теперь вся эта любовь достанется им, а меня наконец оставят в покое. Не тут-то было. Как только Кайрен и Ксара научились ходить сами, мама почти сразу передала их хранительницам Колыбели — так у нас называли женщин, которые растят детей правящего Дома первые годы жизни, — и снова взялась за меня с удвоенной силой. Иногда мне казалось, что она меня душит этой своей любовью. Сейчас Октавия отдала бы что угодно, лишь бы обнять её ещё раз. Слёзы потекли сами — не всхлипом, не рывком, а тихо, ровно, будто тело давно перестало спрашивать разрешения на это простое, унизительно человеческое действие. Она не стала их вытирать. Продолжала говорить, и голос дрожал всё сильнее, но не срывался. — В пятнадцать лет меня должны были отправить в Академию Скипетра — так называется место, куда отправляют учиться всех детей правящих Домов, планета Керолис, созвездие Данбер. Туда, где учат искусству правления не по книгам во дворце, а среди таких же, как ты сам.
Леор там учился, рассказывал, что там классно, что там есть друзья, а не только придворные, которые улыбаются в лицо и шепчутся за спиной. Даже близнецы уже выезжали на отдых на Коринию — курортную планету в нашем же созвездии Астерион, мама с ней мирилась, потому что это было недалеко и ненадолго. Она стиснула чашку обеими руками, будто хотела согреться теплом, которого в кофе уже не осталось. — А меня мама не отпустила. Впервые в жизни я слышала, как она с отцом по-настоящему ругалась — не хитрила, не убеждала уловками, как делала всегда, а просто кричала. Отец настаивал, что мне нужно учиться, как всем, что нельзя держать наследницу Дома взаперти. Мама наняла лучших тронных наставников со всей Империи, и меня оставили учиться дома, с пятнадцати лет. Дворец в Элиарисе превратился в клетку — красивую, золочёную, но клетку. Я спрашивала маму: почему всем можно, а мне нет? Она подходила, обнимала меня и говорила одно и то же — ты ещё маленькая, чтобы лететь так далеко. У близнецов есть наставники, персонал, охрана — а у тебя есть я. Когда выучишься — будешь готова. Октавия замолчала, дыхание сбилось, и она сделала над собой усилие, чтобы вернуть его в ровный, придворный ритм — тот же, каким усмиряла себя все эти дни. На этот раз получилось не сразу. — Через несколько месяцев после моего шестнадцатилетия к нам прилетели гости из Дома Валькарион. Она произнесла это имя иначе, чем говорила о матери, о брате, о розовом гравии в саду. Голос стал тише, суше, будто само слово царапало горло изнутри. — Император Дориан Валькарион, императрица Морвейн — они с мамой дружили с юности, я помню, как они переписывались, как мама всегда улыбалась, читая её письма. Отец дружил с императором. Такой могущественный Дом принимают не многие — у Валькарионов передовые военные технологии, в союзе с ними Империи не было равных, и при этом Дом всегда был замкнутым, необщительным, но заставлял с собой считаться каждого, кто хоть раз имел с ним дело. Она вытерла щёку тыльной стороной ладони — резким, злым движением, будто слёзы были чем-то, что можно было стряхнуть с себя силой. — С ними приехал их единственный сын. Кассий. Имя повисло в воздухе кабины дольше, чем должно было. Октавия смотрела в объектив камеры, и что-то в её лице на мгновение застыло — не боль, не страх, а короткая, почти незаметная судорога вдоль челюсти, будто тело напряглось раньше, чем разум успел решить, стоит ли. — Леор был знаком с ним раньше — они учились в одной Академии на Керолисе. А я тогда как раз предпочитала запираться у себя и ни с кем не разговаривать, мне не было дела до гостей, до приёмов, до всего этого. Но в тот раз мама приказала — не попросила, приказала — быть на ужине в честь их приезда. Она замолчала на несколько секунд, будто заново разглядывала лицо, которое видела тогда впервые — и лицо, которое видела в последний раз спустя всего несколько часов, уже совсем другим. — Он был… красивым. Смуглый, высокий, подтянутый, тёмные, почти чёрные волосы, карие глаза.