Она подтянула к себе плед, накрылась им — тонким, явно не рассчитанным на настоящий холод, — и свернулась в комок, колени к груди, руки обхватили голени. Поза, в которой лежат не принцессы, а просто дети, которым слишком больно, чтобы лежать как-то иначе. В этот момент она уже не думала ни о вывихе, ни о сотрясении, ни о том, другом, о чём не позволяла себе думать напрямую даже наедине с собой. Тело просто закончило бороться раньше, чем сознание успело подобрать этому название. Сон забрал её быстро и без сопротивления. А в темноте разбитого шаттла, среди мёртвых огней приборной панели, продолжали тихо мигать аварийные системы — считая часы до следующего пробуждения и не подозревая, что снаружи, за обшивкой, уже начало происходить что-то, чего не было в протоколах ни одного корабля Империи.
Глава 2
«Климатический контур класса «Аврис» рассчитан на компенсацию внешних температур в диапазоне стандартных пригодных для жизни планет. При превышении расчётных параметров эффективность компенсации не гарантируется». Техническая документация шаттла класса «Сокол», раздел 4 Октавию разбудила не боль. Точнее, не только она. Где-то на границе сна и яви настойчиво заявило о себе тело — низом живота, тупо и требовательно, тем совершенно бытовым, унизительно земным способом, который не щадит ни принцесс, ни беглянок, ни тех, кто минувшей ночью потерял всё. Октавия поморщилась ещё до того, как открыла глаза, будто сознание заранее извинялось перед ней за то, что не даст полежать в темноте ещё немного. Она не сразу вспомнила, где находится. Несколько секунд — растерянные, вязкие — тело просто существовало: болело плечо, ныла нога, где-то в затылке будто застряла тупая игла. Потом память вернулась одним рывком, как отпущенная тетива, и вместе с ней — всё остальное. Октавия открыла глаза. Свет ударил по векам раньше, чем она успела приготовиться. Не тот мягкий, будто процеженный сквозь шёлк свет, что каждое утро наполнял её покои в Элиарисе — ласковый, золотистый, привычный настолько, что она никогда прежде не задумывалась, какой он на самом деле. Этот свет резал. Он вливался в иллюминаторы шаттла плотными, почти осязаемыми потоками, слишком белым для человеческого глаза, и Октавия зажмурилась, прикрыла лицо предплечьем, чувствуя, как под кожей век пляшут красные пятна. Она различила слабое, надрывное гудение где-то в стене — климатический контур «Аврис», тот самый, что обязан был держать в кабине комфортную температуру при любых внешних условиях, сейчас работал на пределе, и всё равно воздух был суше и горячее, чем должен был быть. Будто снаружи в шаттл медленно просачивался чужой, враждебный жар, и техника просто не успевала его выталкивать обратно. Октавия медленно, по сантиметру, повернула голову к иллюминатору. Каждое движение шеи отдавалось тупой пульсацией в затылке, но любопытство — а может, застарелый, вбитый в кровь придворный рефлекс всё замечать первой — оказалось сильнее осторожности. То, что она увидела, не было похоже ни на что из виденного прежде. Небо — если это можно было назвать небом — стояло тяжёлым, багрово-серым куполом, будто кто-то насыпал в атмосферу горсть раскалённой золы и запечатал её сверху свинцовой крышкой. Свет не падал сверху ровным потоком, как дома, — он бил рваными, слепящими полосами сквозь разрывы плотной дымки, и там, где он касался земли, поверхность отзывалась короткими, почти враждебными бликами, будто планета не любила, когда её разглядывают. Землёй это тоже было трудно назвать. Насколько хватало глаз, простиралась мёртвая, шершавая равнина, покрытая слоем пепла — не серого, а какого-то маслянисто-чёрного, будто впитавшего в себя копоть тысячи сгоревших городов.