Октавия смотрела на себя, и к горлу подступила тошнота — не от вида собственных ран, а от того, что немедленно, без спроса, поднялось следом за ними из глубины памяти, куда она весь день заталкивала это силой. Чужие руки. Она вспомнила их раньше, чем успела зажмуриться, — жёсткие пальцы на запястьях, тащившие её через коридор, слишком быстро, чтобы упираться, слишком сильно, чтобы вырваться. Комнату, куда её втолкнули принадлежала ей. Звук закрывающейся двери — короткий, металлический щелчок, после которого не осталось ни единого шанса, что кто-то услышит. Кровать, на которую он её бросил, будто она весила не больше тряпичной куклы. Он не жалел её. Пощёчина обожгла щеку так, что перед глазами вспыхнула та же белая пустота, что и сейчас, в капсуле, — на секунду Октавия была уверена, что потеряет сознание прямо там, и почти жалела, что не потеряла. Ткань ночной пижамы порвалась с сухим, коротким треском, который она потом слышала во сне. Но хуже прикосновений было лицо. Она никогда не забудет это лицо — не искажённое яростью, а сосредоточенное, почти спокойное, с той смесью ненависти и голода во взгляде, которая говорила яснее любых слов: для него она давно перестала быть человеком. Осталась вещь. Трофей. Последнее унижение рода, который он пришёл стереть с карты Империи. За что? Их дома дружили. Она знала его семью — знала лица, знала голоса, сидела с ними за одним столом на приёмах, помнила, как его мать однажды подарила ей на именины гребень с гравировкой в виде созвездия. Она не понимала — не могла понять — как из этого прорастает то, что случилось прошлой ночью. Какая логика, какой расчёт превращает соседей по столу в палачей. Пальцы Октавии, вцепившиеся в край раковины, побелели. Она не заметила, как задержала дыхание, — заметила только, когда лёгкие свело судорогой и пришлось шумно, рвано вдохнуть. Слёзы потекли сами, без спроса, горячие дорожки на холодной коже. Она смахнула их одним злым движением ладони — почти грубо, будто наказывая собственное лицо за слабость, — и подняла взгляд обратно к зеркалу.
Что-то в отражении изменилось. Не черты — черты остались прежними, разбитыми и опухшими. Изменилось то, что стояло за ними. Октавия смотрела в собственные глаза, и вместо девочки, которая всего сутки назад беспокоилась о выборе платья для приёма, увидела нечто более твёрдое. Нечто, что успело за одну ночь состариться на годы вперёд. — Придёт время, Кассий Валькарион, — сказала она в пустое зеркало, и голос прозвучал ниже, чем обычно, каждое слово вышло отчеканенным, будто она произносила не угрозу, а клятву перед троном. — И ты заплатишь кровью своего Дома за то, что сделал. Это не были слова шестнадцатилетней девочки, потерявшей за одну ночь семью, дом и собственное детство. Это были слова Её Императорского Высочества Октавии Астерион — Наследной Принцессы второго порядка Дома Астерион, которая после гибели отца, матери и брата в одно мгновение перестала быть второй. Стала первой. Стала — по всем законам крови и престолонаследия, даже если во всей Империи не осталось никого, кто мог бы это подтвердить, — законной Королевой павшего Дома. Слова, произнесённые в пустоту крошечного санитарного отсека на краю разбитого мира, не растворились в воздухе, как должны были. Они будто впитались в него — в раскалённую, чужую атмосферу за обшивкой шаттла, в пепел, устилавший мёртвую равнину, в тонкие нити дыма над далёкими вулканами. Впитались и потекли дальше, туда, где не было ни вдоха, ни шелеста ветвей, ни единого признака жизни, какой её понимали в Империи. И там, куда она попала, что-то услышало. Что-то древнее, тёмное и совершенно чуждое человеческому пониманию — то, что не имело ни лёгких, чтобы вдохнуть, ни голоса, чтобы ответить, но безошибочно поняло смысл произнесённой клятвы. И оно не забудет.