Глава 3
«Личный состав, ответственный за эвакуацию членов правящего Дома, действует по собственному усмотрению при невозможности связаться с командованием. Решение о приоритете эвакуируемого лица окончательно и обжалованию не подлежит». Из устава дворцовой службы безопасности Дома Астерион, приложение 9 Она проспала на диване дольше, чем собиралась — без снов, без движения, тем тяжёлым, беспросветным сном, каким спит тело, которое слишком долго держало себя на одной злости. Когда Октавия открыла глаза во второй раз за это утро — если здесь вообще существовало понятие утра, — за иллюминатором ничего не изменилось: тот же багрово-серый свет, та же неподвижная, будто нарисованная тушь равнина. Только жажда изменилась. Она стала невыносимой. Горло драло сухим наждаком при каждом глотке слюны, которой почти не осталось. Октавия облизнула потрескавшиеся губы — соль, кровь, привкус металла — и медленно села, придерживая плечо ладонью, будто оно могло выпасть, если не держать. — Джелион. Есть здесь вода? — В аварийном шкафу за пилотским креслом хранится запас питьевой воды и рационов класса «Скитен». Рекомендую употреблять малыми порциями во избежание спазма желудка после длительного голодания. Октавия проигнорировала рекомендацию раньше, чем ассистент договорил. Она добралась до шкафа на подгибающихся ногах, рванула защёлку неловкими, слишком нетерпеливыми пальцами и, найдя маленькую пластиковую бутылку, свинтила крышку зубами — не было сил разбираться с механизмом. Вода хлынула в горло жадными, захлёбывающимися глотками, часть пролилась на подбородок, потекла по шее за воротник разорванной пижамы, и Октавии было плевать. Она пила так, будто не пила месяцами — потому что тело, судя по всему, именно так это и ощущало. Отдышавшись, она сползла спиной по стенке шкафа на пол, прижимая опустевшую бутылку к груди, и на мгновение зажмурилась от острого, почти детского облегчения. В этот момент память подбросила ей то, что она не просила. Не огонь. Не крики. Что-то мельче, незначительнее на первый взгляд — и от этого более настойчивое. Она вспомнила, как тянулась к комоду запертой комнате — избитая, грязная, с трудом удерживающая равновесие, — и как каждое движение отдавалось не только болью в теле, но и чем-то более глубоким: острой, почти животной потребностью содрать с себя то, что на ней было, и надеть что угодно чистое, лишь бы не эту рваную, липнущую к коже ткань. Пальцы тогда дрожали так, что она едва справилась с завязками новой ночной пижамы, которую нашла в шкафу. Ей было важно почувствовать себя менее грязной, чем секунду назад. Потом — урывками, будто память сама решала, что показывать, а что нет, — она вспомнила, как доползла до двери. Дёрнула ручку. Заперто. Ещё раз, сильнее, с тем отчаянием, которое не считается с болью в разбитых костяшках. Заперто. Потом окно. Она помнила, как встала на цыпочки, ухватилась за раму — высоко, слишком высоко для того, чтобы выбраться, — и посмотрела вниз. Вся столица горела.
Крыши дворцового квартала — те самые, под которыми она выросла, — тонули в оранжевом зареве. Дым стоял такой плотной стеной, что казался вторым, более низким небом. Октавия открыла глаза, вырываясь из воспоминания рывком, как выныривают со слишком большой глубины. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала над собой усилие и медленно, ровно выдохнула — раз, другой, — заставляя грудную клетку двигаться в спокойном ритме, которому её не так давно учили придворные наставники: перед приёмами, перед выступлениями, перед всем, что требовало лица, не выдающего внутреннего состояния. Сработало через силу. Но сработало. — Джелион. — Слушаю, принцесса. — Число и время. Когда мы вышли в космос? — Дата начала полёта: семнадцатое августа семь тысяч четыреста двадцать первого года эры Звёздного Союза. Время нахождения в открытом космосе до момента аварийной посадки: сорок три часа четырнадцать минут. Октавия прикрыла глаза, считая в уме — медленно, с трудом, будто цифры отказывались складываться в голове, которая всё ещё гудела после удара. — Сорок три часа полёта. Плюс то время, что я провела здесь без сознания, плюс сейчас… — она замолчала, потом договорила тише, будто произносить это вслух было физически неприятно: — Получается, я уже почти трое суток нахожусь в полном неведении. Не знаю, что с моей семьёй. Не знаю, что с домом. Джелион не ответил. Возможно, счёл вопрос риторическим. Возможно, у бортового ассистента седьмого поколения просто не было протокола на случай, когда единственный человек на его попечении озвучивает вслух собственное отчаяние. — Джелион, ты получил данные о воздухе снаружи? — Да, принцесса. Атмосфера враждебна и не пригодна для длительного пребывания человека без адаптации. Температура за бортом фиксируется как смертельная для незащищённого организма. Состав воздуха — сухой, перегретый, с высоким содержанием взвешенной золы. Небо затемнено магнитными искажениями и пылевыми кольцами планеты, что снижает видимость и естественное освещение поверхности в сравнении со стандартными показателями.