Обычное сотрясение мозга у человека, она помнила ещё по урокам дворцовой медицины, держит в постели неделями, иногда месяцами — с осторожностью к свету, к звукам, к любому напряжению. Октавия поднялась на ноги полностью на третий день. Она не радовалась этому так, как радовалась две недели назад, когда впервые прошла по кабине без поддержки. В этот раз в груди, там, где раньше жила гордость за собственное тело, поселилось что-то более холодное и осторожное — вопрос, который она пока боялась задать вслух даже самой себе. * * * На третий день полного восстановления она сидела в пилотском кресле, разглядывая карту местности на экране, и обвела пальцем радиус, который могла покрыть на своих двоих. Он казался до отчаяния маленьким на фоне всего остального, безымянного, тёмного пространства планеты. — Джелион. — Слушаю, принцесса. — Шаттл можно починить? Настолько, чтобы улететь отсюда — по-настоящему, в космос? Пауза перед ответом длилась дольше обычного, будто ассистент проверял расчёты не в первый раз, готовясь озвучить их снова. — Нет, принцесса. Обшивка левого борта повреждена на структурном уровне — трещина у стыковочного узла проходит глубже, чем позволяет визуальный осмотр. При выходе за пределы атмосферы разгерметизация корпуса неизбежна. У нас нет инструментов, необходимых для сварки корабельного класса, и материалов для замены повреждённых секций. — А взлететь? Просто оторваться от земли? — Технически возможно. Но корабль не выдержит перехода в открытый космос. Вы погибнете в течение нескольких минут после выхода за пределы атмосферы. Октавия несколько секунд молчала, глядя в иллюминатор на равнину, которая уже не пугала её так, как в первый день, — просто лежала снаружи, огромная, безразличная, ждущая. — А в атмосфере? — спросила она наконец, и что-то в её голосе изменилось: не надежда, скорее её более трезвый, взрослый родственник — расчёт. — Здесь, в пределах планеты. Шаттл сможет летать? — Уточните параметры полёта. — Облететь местность. Осмотреть, что там, дальше равнины. Найти место, которое не пытается меня убить настойчивее, чем это. Пауза — на этот раз короче.
— Повреждения, о которых я упомянул, критичны для выхода в вакуум, но не критичны для полёта в пределах атмосферы, при условии частичного ремонта стыковочного узла и герметизации трещины подручными материалами. Вероятность успешного полёта на малой высоте приемлемая. Я могу подготовить пошаговую инструкцию по ремонту и сопровождать вас в процессе. Что-то внутри Октавии впервые за много дней шевельнулось не тяжестью, а чем-то похожим на предвкушение — острым, коротким, почти забытым чувством, будто она снова была собой прежней: той, что строила планы, а не просто выживала от рассвета до заката. — Тогда готовь инструкцию. — Выполняю расчёты. Ремонт займёт, по предварительной оценке, от четырёх до семи дней при вашем текущем уровне физического восстановления. Октавия кивнула сама себе и в последний раз обвела взглядом кабину — тесную, знакомую до последней царапины на металле, ставшую за эти недели единственным домом, какой у неё остался. Она встала с кресла, подошла к иллюминатору и прижала ладонь к прохладному стеклу, глядя на равнину, которую успела выучить наизусть — каждую скальную гряду, каждый разлом, каждую полосу застывшей лавы. Здесь она выжила. Здесь научилась дышать этим воздухом, бегать по этому пеплу, слышать сквозь сон чужое сердце. Но выжить — не значит жить. Шаттл был убежищем ровно до тех пор, пока оставались вода и рационы, а оба этих запаса таяли с каждым днём чуть быстрее, чем ей хотелось признавать. Рано или поздно ей придётся искать не просто временное укрытие, а место, где можно закрепиться по-настоящему: источник воды, еду. — Как только шаттл будет готов к полёту, — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, — мы найдём место получше этого. Джелион не ответил. Возможно, счёл это утверждение риторическим. Возможно, у бортовых систем седьмого поколения действительно не было протокола на подобные обещания, произнесённые вслух пустой кабине. Но Октавия не знала — как не знала ещё очень многого об этой планете, — что клочок мёртвой, обгоревшей равнины, на который рухнул её шаттл в ночь бегства, был не проклятым местом, а единственным на весь Ноктариум островком его вынужденного, равнодушного милосердия. Самым тихим. Самым безопасным. Самым безобидным клочком земли из всех, что существовали на этой планете. И она вот-вот собиралась покинуть его по собственной воле — даже не подозревая, что где-то за грядой чёрных гор её ждёт то, для чего пепел и лава были детской колыбелью, а вовсе не смертным приговором.