Вчерашняя экспедиция была сопряжена с прямой угрозой жизни. — Именно поэтому я и иду. — Она уже застёгивала ремень с флягой, проверяя привычным движением содержимое рюкзака: контейнеры для новых образцов, аварийный комплект, три сферы «Ветрис» в боковом кармане. — Хочу посмотреть на озеро при свете дня. Без паники, без когтей, без того, что вчера едва не сожрало меня с потрохами. — Я бы рекомендовал сначала пройти дополнительную подготовку, учитывая обстоятельства вчерашней встречи. Она замерла с рюкзаком в руках, и что-то в этой фразе — сухой, деловой, лишённой любого укора — задело сильнее, чем прямое замечание могло бы задеть. Потому что Джелион был прав. Она выжила вчера не благодаря себе. Она выжила, потому что кто-то выгрызал её жизнь ценой своей жизни. — Ты прав, — сказала она наконец. — После обеда. Полчаса растяжки, полчаса на реакцию, столько же на ножевой бой. С сегодняшнего дня — каждый день, без пропусков. — Одобряю решение, принцесса. Она усмехнулась одним уголком губ. — Тебе бы моих придворных наставников. Ты был бы у них лучшим учеником. Ножевой набор из технического отсека она перебрала заново тем же утром, отложив в сторону тонкий разделочный клинок, годившийся разве что на срезание образцов, и остановившись на тяжёлом, широком тесаке с рукоятью, обмотанной шершавой тканью для лучшего хвата, — армейском образце, судя по клейму на обухе, предназначенном скорее для расчистки завалов после аварийной посадки, чем для боя. Она взвесила его в руке, провела пальцем по обуху, ощущая холод хорошо закалённого металла. — Что это? — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, разглядывая тусклое клеймо. — «Тесак армейского образца, серия три». Отвратительное имя. Она покрутила его в воздухе, проверяя баланс, — тяжёлый, но не настолько, чтобы тянуть руку вниз при быстром замахе. — Клык, — сказала она наконец, убирая его в ножны на бедре. — Будешь Клыком.
— Уточняю, принцесса: официальное наименование предмета в реестре снаряжения — тесак армейского образца, серия три. — В твоём реестре. В моём — Клык. Она закрепила ножны, застегнула последнюю пряжку рюкзака и вышла из шлюза в тот особый, тягучий полумрак, каким на новом месте посадки заканчивалось утро, — здесь свет вёл себя иначе, чем на равнине, просачиваясь сквозь плотный полог серо-металлической листвы неровными, дрожащими бликами, а не бил ровным багровым потоком в открытое небо. Путь до пещеры занимал около двух часов быстрым шагом — она уже проверяла это накануне и знала расстояние почти наизусть, — и Октавия шла привычным, уверенным темпом, не напрягаясь так, как напряглась бы месяц назад после первого же километра. Тело держало ритм само, без команды, будто где-то в мышцах уже завёлся собственный метроном. Она перешла невысокий гребень, отделявший долину от следующего склона, и остановилась на секунду, вслушиваясь в звуки, которых на прежнем месте посадки не существовало вовсе, — шелест листвы под редким, слабым ветром, далёкое, ритмичное журчание реки, петляющей где-то внизу между камнями. Ноктариум здесь дышал иначе. Не мёртвой, выжженной равниной, а чем-то более живым, более скрытным — и именно эта скрытность, поняла она только сейчас, тревожила сильнее открытой враждебности пепла. Там, где есть вода и зелень, есть добыча. Мысль пришла и тут же ушла — она уже думала об этом вчера, коротким, почти незаметным холодком вдоль позвоночника, — и снова не додумала её до конца. Она не прошла и километра, когда заросли слева от тропы взорвались движением. Существо вылетело из зарослей серо-металлического кустарника так стремительно, что Октавия не успела даже развернуться, — только почувствовала, как воздух рядом изменился плотностью, тем же коротким, предупреждающим сдвигом, что она уже научилась распознавать телом раньше, чем разумом. Удар пришёлся в грудь и плечо одновременно, отбросил её назад, и она рухнула на спину, ударившись затылком о плотный, влажный дёрн, — воздух вышибло из лёгких одним рывком, а перед глазами вспыхнула та же белая пустота, что валила её с ног в первые дни после аварии. Существо навалилось сверху раньше, чем она успела вдохнуть. Тело было приземистым, гибким, покрытым жёсткой, рябой чешуёй цвета мокрого камня — тот же серо-зелёный, что и листва вокруг, только с тёмными пятнами, разбросанными неровно, будто природа сама раскрасила его под тень собственного леса. Задние лапы были непропорционально мощными, свёрнутыми пружиной даже сейчас, в момент атаки, — та самая конструкция, что позволяла прыгать на десять шагов из полной неподвижности. Голова — узкая, приплюснутая, с щелевидными, вертикальными зрачками, отражающими скудный свет двумя острыми, холодными искрами. Пасть раскрылась почти на всю ширину черепа, обнажив ряды загнутых внутрь клыков — не режущих, а удерживающих, тех, что впиваются и не отпускают, пока добыча не перестанет дёргаться.