Нико медленно барабанил пальцами в аспидовых перчатках по столешнице.
Каждый удар отдавался глухим, мягким щелчком, поглощаемым артефактной кожей. Схема читалась предельно ясно, словно страница из древнего трактата по осадной войне: Вадим выбивал из-под ног противника все точки опоры, перекрывал кислород и лишал любого прикрытия. Он бил не по Нико, он методично выжигал пространство вокруг него, заставляя корчиться тех, кто случайно оказался рядом.
Внезапно телефон на столе коротко, сухо пискнул, принимая входящее мультимедийное сообщение с неизвестного цифрового номера.
Костя машинально потянулся к аппарату, коснулся сенсора, и лицо парня в ту же секунду помертвело, налившись серым, пепельным оттенком. Глаза режиссера расширились от дикого, животного ужаса, нижняя челюсть затряслась, а из горла вырвался нечеловеческий, задушенный хрип.
Телефон выскользнул из его одеревеневших пальцев, звякнув стеклом об эмалированную кружку.
Нико перехватил трубку, повернув экран к себе.
На дисплее висели три четкие, сделанные с длиннофокусного объектива фотографии высокого разрешения.
На первом снимке пожилая усталая женщина в простом бежевом пальто и вязаной шапке выходила из обшарпанного панельного подъезда с сеткой, в которой лежали буханка серого хлеба и пакет молока. На втором — та же женщина переходила узкую дорогу провинциального райцентра, а в двух метрах от нее в кадр попал бампер тяжелого черного джипа с тонированными стеклами. На третьем снимке объектив приблизил ее лицо крупным планом: женщина улыбалась кому-то за кадром, совершенно не подозревая, что на ее груди сфокусирована оптическая сетка наблюдения.
Внизу под фотографиями красовалась лаконичная строчка текста, набранная ровным машинным шрифтом:
«У матерей в таком возрасте очень хрупкие шейки бедра. Один неловкий шаг на скользких ступеньках подъезда — и человек остается инвалидом до конца дней. Если, конечно, успеет доехать до районной больницы. Сиди тихо, мальчик, и не мешай взрослым дядям вести переговоры» .
— Это мама… — Костя сполз с кровати на колени прямо на холодный линолеум, схватившись руками за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. Сквозь его пальцы закапали крупные, тяжелые слезы. — Нико, это же мама… Она в Каменске живет, за триста километров отсюда… Она вообще ни при чем! Господи, откуда они знают адрес? Откуда у них мой номер?! Что им нужно от нас?!
Режиссер задрал заплаканное лицо, с отчаянием глядя на стоящего перед ним рыжего юношу:
— Скажи мне, что происходит! Те машины у котельной, этот разгром… Они же убьют ее, Нико! Просто собьют во дворе и свалят на гололед! Надо в милицию бежать, надо звонить в область, надо…
— Заткнись, — негромко, но с такой ледяной, сокрушительной тяжестью произнес Нико, что Костя мгновенно захлебнулся собственным криком, осекшись на полуслове.
Воздух в тесной комнате общежития застыл, налившись тяжестью свинцовой плиты.
Оконные стекла тихо, жалобно задребезжали в пазах: невидимый вихрь третьего круга, повинуясь воле хозяина, на долю секунды прижал атмосферное давление к полу, выжигая остатки паники. Нико стоял над дрожащим приятелем, глядя сквозь него с той пугающей высоты, с которой древние полководцы смотрели на горящие переправы.