Нико стоял посреди зала, удерживая перед грудью круглый бутафорский поднос из крашеной фанеры.
Контраст между тем, что происходило вокруг, и тем, чем закончилась эта ночь на загородной трассе, едва не вызывал у мага глухую усмешку. Меньше четырех часов назад он вжимал наемника в помятый колесный диск микроавтобуса, срывал с чужой плоти пси-амулеты Вадима и вгонял тонны искореженного свинца и стали в сингулярность раскаленного вакуума. Его ноздри все еще помнили терпкий, кислотный привкус тухлого озона и гари.
А сейчас юноша изображал слугу в классической итальянской комедии масок, стараясь не раздавить хлипкое деревянное блюдо пальцами, способными ломать бронированные пластины.
— Осеев! Ради всего святого, опусти плечи! — Аркадий Семенович Широков метался перед строем студентов, нервно подергивая концы широкого шелкового шарфа брусничного цвета. Педагог по сцендвижению был сегодня похож на взвинченную цаплю: узкие трикотажные брюки подчеркивали чрезмерную сухопарость ног, а в залысинах на висках блестели капли пота. — Ты несешь поднос так, будто там лежит отрубленная голова твоего кровного врага! Где легкость в коленях? Где лукавство плебейского ума, где полет комедии дель арте?! Ты же слуга! Ловкий, вертлявый, голодный пройдоха! А в тебе сейчас столько тяжести, будто ты только что лично зарыл взвод солдат на полковом кладбище!
— Пытаюсь прочувствовать классовую ненависть к господину, Аркадий Семенович, — ровным тоном отозвался Нико, чуть смещая центр тяжести и удерживая поднос на кончиках трех пальцев.
— Не надо ее чувствовать, ее надо играть! — взвизгнул Широков, картинно всплеснув руками с длинными тонкими пальцами. — Легче, Нико, легче! Шаг с носка, бедро расслаблено, поклон с полуоборота! Посмотри на своего товарища! Вот где порыв, вот где внутренняя трагедия угнетенного сословия!
«Товарищ» стоял у картонной ширмы, изображавшей фасад венецианского трактира, и представлял собой зрелище поистине душераздирающее.
Костя явился на репетицию в своем неизменном, свисающем почти до колен болотном свитере, на переносице сиротливо держались очки, перемотанные синей изолентой, а под левым глазом наливался всеми оттенками спелой сливы грандиозный, выпуклый фингал. Рассеченная накануне бровь была неровно стянута белым аптечным пластырем, из-под которого виднелась бурая корка запекшейся крови.
Почувствовав внимание мэтра, будущий режиссер мгновенно выпрямился, поправил сползающую оправу и трагически выкатил вперед челюсть:
— Аркадий Семенович, вы совершенно напрасно требуете от Осеева мещанского порхания! — патетически провозгласил Костя, взмахнув засаленным блокнотом. — Гольдони в двадцать первом веке не может быть просто водевилем про жареную куропатку и чаевые! Это пошлость! Слуга — это персонификация экзистенциального ужаса перед грядущей энтропией! Поднос в его руках — не посуда, это метафора крышки гроба, на которой общество потребления несет свои последние иллюзии! Мы должны ломать форму! Ритм должен быть рваным, агонизирующим, как пульс умирающего титана!