— Я туда просилась? Я напрашивалась? Ты сама меня заставила! Ты!
— Ах, заставила? — Лариса подалась вперёд, и я впервые физически почувствовала, что значит «воздух между нами наэлектризован». — Да, заставила! И теперь ненавижу себя за это! И тебя ненавижу!
Она кричала, и каждое слово было пощёчиной.
— Чем ты его взяла? — она окинула меня медленным, раздевающим, уничтожающим взглядом. — Посмотри на себя: тощая, заморенная, одежда с барахолки, груди нет, глаза вечно испуганные, как у кролика перед удавом. Что он в тебе вообще нашёл?
Я молчала, потому что ответа у меня не было.
— Почему всё так несправедливо? — Лариса рухнула на кровать и забилась в беззвучных, страшных рыданиях. — Почему не я? Я же лучше! Я красивее! Я умею… я всё умею… За что?
Она колотила кулаками по матрасу, мотала головой, и я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разламывается что-то очень важное. Наша дружба. Её доверие. Моя вера в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не в качестве мишени.
А потом я сделала шаг и села рядом. Порывисто обняла и прижала к себе её вздрагивающие плечи, её мокрое от слёз лицо, её тонкие пальцы, которые всё ещё сжимали край сумки.
— Тише, — сказала я. — Тише, Лара.
Она не сопротивлялась, прильнула ко мне, как ребёнок, уткнулась носом в плечо и заплакала уже по-другому. Не гневно, а горько, а безнадёжно.
— Я люблю его, — шептала она между всхлипами. — Так сильно, что дышать больно. А он… он даже не смотрит на меня. Смотрит сквозь.
— Всё наладится, — гладила я её по волосам, чувствуя, как слёзы жгут мне собственные глаза. — Вот увидишь. Это просто… наваждение. Пройдёт. Я не нужна ему, правда. Я вообще никому не нужна.
— Не говори так, — всхлипнула она.
— Я серьёзно. Я к себе его не подпущу. Обещаю тебе.
Лариса отстранилась, посмотрела на меня красными, опухшими глазами, в которых всё ещё плескалось недоверие.
— Правда?
— Правда.
— Ты сделаешь это ради меня?
— Ради нас, — сказала я. — Ради нашей дружбы и ради себя самой.
Она снова заплакала, но уже легче. Уже почти освобождаясь.
— Спасибо, Оля… ты не представляешь, как мне это важно. И прости меня за те слова… я не хотела… Это ревность. Безумие какое-то. Ты самая добрая, самая светлая. Ты лучше меня. Во всём лучше.
— Не говори ерунды, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Ты красивая. Смелая. Ты умеешь жить. А я… я просто учусь.
Мы сидели так долго, обнявшись, а за окном медленно светало. Потом пили кофе, жарили яйца, молчали и изредка улыбались друг другу. Мы больше не говорили о Рустаме. Мы говорили о доме, о родителях, о том, что Лара привезёт из деревни солёных огурцов и домашнего сала, а я обязательно позвоню маме тридцать первого и скажу, что у меня всё хорошо.
Мы делали вид, что ничего не произошло. И почти верили в это.
На вокзале она обняла меня на прощание крепко-крепко.
— Береги себя, — шепнула в ухо. — И будь осторожна.
— Ты тоже.
Я смотрела, как её поезд уползает в серую декабрьскую даль, и думала:
«Почему я чувствую себя виноватой? Я же ничего не сделала».
Я вернулась в пустую комнату. Тишина здесь была совсем другой, чем я мечтала. Не уютной, не рабочей, она давила на уши, наполняла углы чем-то тягучим, липким. Я подошла к зеркалу. Впервые в жизни я смотрела на себя не просто так, а критически оценивая, сравнивая.