— Алло… мам? Пап? Я…
— Оленька! — голос мамы прорвался сквозь треск помех, сквозь сотню километров, сквозь этот проклятый холодный провод. — С наступающим новым годом, доченька!
— С наступающим, мам.
Я говорила бодро, даже слишком. Щебетала про зачёты, про автоматы, про то, какая вкусная у них в столовой выпечка. Врала, что поставила маленькую, искусственную, но очень уютную ёлку. Говорила, что меня пригласили в гости отмечать Новый год замечательные люди. Врала, что у меня всё хорошо.
Мама молчала в трубку и в этом молчании я слышала всё.
— Ты ешь хорошо? — спросила она наконец.
— Мам, ну конечно.
— Не худей. Ты и так у меня воробушек, одни глаза.
Я зажмурилась, чтобы не разреветься прямо здесь, на виду у всех.
— Воробушки зимой не летают, мам. Сидят по домам греются.
— Вот и ты грейся. Мы тебя очень ждём.
Я повесила трубку и долго стояла, прижимая ладонь к холодному металлу аппарата. Словно через него могла передать им хоть немного тепла.
На улице снег уже почти перестал. Лежал нетронутыми сугробами, искрился под тусклым декабрьским солнцем, и этот свет был какой-то нездешний, ненастоящий, как декорация к спектаклю, который вот-вот начнётся.
Я побрела к площади. Все куда-то бежали, торопились, толкались, тащили пакеты с подарками и едой. Предновогодняя лихорадка стучала в висках у всего города. И только я шла медленно, нарочно замедляя шаг, впитывая эту суету, как губка. Мне некуда было спешить, меня никто не ждал.
Площадь Октября встретила меня гулом детских голосов и запахом хвои. Огромная ёлка возвышалась до самого неба. Вся в шарах размером с мою голову и гирляндах, которые перемигивались разноцветными огнями даже днём. Я задрала голову и смотрела, смотрела, пока не затекла шея.
Рядом визжали дети, кубарем скатываясь с ледяной горки. Автобусы с табличками «ДЕТИ» выстроились в ряд, похожие на разноцветных гусениц. Родители фотографировали, кричали, ловили своих чад у подножия, а я стояла и смотрела на ледяные скульптуры. Прозрачные и хрупкие они переливались на солнце. Застывшие рыцари, лебеди, сказочные замки. И в каждую фигуру были заморожены монетки на счастье. Кто-то бросал их прямо в лёд, кто-то прижимал к поверхности, дышал, вплавлял металл в прозрачную толщу.
Я достала из кошелька самую мелкую монету. Десять копеек, старая, ещё советская, с дубовым листом. Зачем я её хранила, сама не знала. Но сейчас, глядя на эту ледяную сказку, вдруг остро захотелось верить. Я подышала на монетку, прижала к боку ледяного лебедя.
— Пожалуйста, — шепнула я, — пусть у всех всё будет хорошо. У мамы, у папы, у Ларисы и у меня… тоже пусть будет. Хоть немного.
Монетка прилипла, блеснула на солнце. Я отошла и долго ещё оглядывалась на неё, пока не потеряла в толпе.
— Оля? Оля, это ты?
Голос ударил в спину, и я обернулась так резко, что чуть не упала. Передо мной стояла Аня Самохина. Мы не виделись с момента окончания школы… Вроде не так давно, с другой стороны было такое чувство, что прошла целая жизнь.
В школе она сидела за соседней партой, и мы вместе корпели над сочинениями, обменивались учебниками, всегда писали контрольные на пятерки. Она была ещё большей тихоней, чем я. Сейчас она стояла передо мной в ярко-красном пальто, с глазами, в которых плескалась та же робость, и улыбалась.