И вот что было хуже всего: доказать он не мог ничего. Горстка примет, ни одна из которых не тянет на приказ. Разбуди он сейчас Василевского, вели поднять по тревоге, останови танковую армию, разверни её фронтом на запад, посади в оборону там, где она рвётся вперёд, и что, если он ошибся? Если это не кулак, а просто немец растаскивает уцелевшее по тылам, спасая от прорыва последнее? Тогда он своей рукой остановит выигранное сражение, отдаст врагу дни, которых у врага нет, а у него, Волкова, и подавно, потому что за спиной тикает ленд-лизовый кран, и каждый упущенный день приближает тот час, когда чужие грузовики встанут, и алюминий кончится, и порох. Останови он прорыв по тени, и подарит Беку ровно то, чего Бек добивался бы этим кулаком, даже не собери он его: время. Не ударив, немец выиграл бы удар.
А не останови, и если тень окажется танками, язык прорыва к утру такого-то числа станет мешком, и в мешок ляжет то, что он собирал всю зиму и весну, гнал через Буг и Днестр, оплачивал теми двумя с половиной миллионами, которых не вернуть.
Оба решения были ставкой вслепую. Он, отвыкший ставить вслепую, все эти годы игравший краплёными против нормальной колоды, сидел теперь с нормальными картами на руках и чувствовал, как это унизительно мало: считать, как считают все, гадать, как гадают все.
Волков придвинул карту. Юг лежал перед ним весь. Толстая, налитая красным стрела прорыва уходила к Бухаресту, и была она хороша собой, эта стрела, ею можно было любоваться, и была она гола с запада на всю длину, потому что пехота отстала, потому что тылы растянулись на плечо, которого Василевский вчера боялся вслух, потому что война на прорыве всегда так: голова ушла, шея тонка. А к западу от этой шеи, в предгорьях, где ложился теперь ночью на платформы чужой брезент, на карте не стояло ничего. Пусто. Ни красного, ни синего. Тень.
Он взял карандаш и не поставил на карте ни черты. Ставить было рано. Ставить по горстке ночных примет значило расписаться в том, что он снова знает наперёд, а он не знал.
Он сделал другое. Он написал на отдельном листе, коротко, три строки. Первая, Берии: поднять всё, что есть, по этому узлу, к утру доложить лично; не косвенное, а прямое, живое, глазами, чего под брезентом и сколько. И тем же часом авиаразведку на узел, пока не легли утренние туманы: одно звено с фотоаппаратами скажет за ночь больше, чем агентура за неделю: брезент прячет от глаза с земли, но не от объектива с четырёх тысяч. Вторая, Василевскому: не останавливая прорыва, не разворачивая армии, тихо, не тревожа успеха, начать подтягивать к западному основанию языка то, что можно подтянуть, не оголив главного: противотанковое, гаубичное, вторые эшелоны; не в оборону встать, а иметь чем встретить, если тень окажется телом. Третья была себе, и он не записал её, только подумал: не спугнуть. Ни армию, что рвётся вперёд и не должна знать, что ей, может быть, готовят в спину. Ни немца, что копит и не должен знать, что его копление замечено: пусть думает, что бьёт по слепому; слепой, который знает, что он слеп, всё же зрячей того, кто мнит его незрячим.