Это было немного. Это была не защита, только приготовление к тому, чтобы, если понадобится, защита успела родиться. Полшага там, где он привык шагать через всю доску, зная наперёд, куда ляжет фигура.
Он отложил карандаш. За окном не изменилось ничего. Чернота, часовой. Где-то за тысячу вёрст, в предгорьях, на тёмные платформы ложился брезент, и человек в Берлине, которого Волков не видел ни разу и понимал лучше многих виденных, водил пальцем по той же карте и, может быть, в эту самую минуту чувствовал тесную радость охотника, заносящего руку над зарвавшимся, — ту радость, которую Волков знал наперечёт и оттого не мог ею обмануться.
Двое над одной картой, за тысячу вёрст, в одну и ту же ночь. И впервые за всю войну — на равных.
Волков не любил равных. Равные — это когда решает не то, что ты знаешь, а то, что ты успел, и то, чего стоят твои люди, и то, на чью сторону в последнюю минуту качнётся случай, которого не считает ни одна разведка. Всё это время он вычитал случай из своих расчётов, потому что помнил его исход. Теперь случай вернулся за стол и сел напротив, и надо было учиться играть с ним заново, быстро, с одной этой ночи, потому что второй такой форы, как знание вперёд, у него уже не будет.
Он придвинул стакан, посмотрел на плёнку и отодвинул, не тронув. Пить это было нельзя, а звать, чтобы принесли горячего, не хотелось: тогда войдёт человек, и надо будет держать лицо, а лица сейчас не было. Ему впервые за долгую игру сдали, как всем, и он ещё не привык к своим картам.
Глава 32 Клин
Их подняли с дневки среди ночи и повернули. Это было первое, что не понравилось Игнатьичу, и он сказал об этом сразу, ещё в темноте, наматывая портянку на ощупь:
— Гриди. Мы куда шли?
— На юго-запад, — сказал тамбовский. — К ихней столице.
— Во. А теперь нас куда поворачивают?
Тамбовский поглядел, где над степью мутно занималось, не рассвет ещё, а обещание рассвета, и понял, что не понимает. Ещё вчера свет вставал слева, сбоку от колонны, тянувшейся на юго-запад; теперь их развернули, забирая вправо, и обещание рассвета оказалось за спиной. Их вели не вперёд, куда четверо суток тянулась пыльная колонна и куда ушла танковая армия, а поперёк собственного вчерашнего пути, лицом на запад, к синевшим вдали горам, откуда не встаёт ничего и не должно бы прийти.
— Не туда идём, — сказал Игнатьич и завязал наконец обмотку. — Ну да наше дело малое.
Шли быстро, без песен, без обычного в последние дни трёпа. Что-то переменилось в самом воздухе колонны, то, что солдат чует раньше, чем узнаёт: вчера шли за победой, догоняя её и не догнав, а сегодня шли на что-то. Ротного нового, вместо увезённого на плащ-палатке, тамбовский ещё не запомнил в лицо; тот шагал сбоку, молодой, злой от недосыпа, и на вопросы отвечал одним: «Прибавь шагу».
Батальоном командовал Дроздов. Тамбовский видел его редко и всегда издали: немолодого, грузноватого, с лицом, каким бывает у людей, много работавших руками. Про Дроздова говорили, что он мужик и понимает землю, что зря не положит и без толку не погонит. Сейчас Дроздов шёл где-то впереди колонны, и оттого, что он там был, тамбовскому было спокойнее, хоть он и не знал его вовсе.