— Складно, — сказал Молотов, и в голосе его было сомнение, не уступка. — Складно, да ведь это ты нарисовал, как тебе удобно. А выйдет, может, и не так. Может, и полюбят, и удержим, и станут нам щитом, а не камнем на шее. Ты говоришь — арифметика, а сам вон куда загнул, на тридцать лет вперёд, будто уже там побывал. Откуда тебе знать наверное?
Волков не ответил сразу, потому что ответить нечем было. Он-то знал — наверное, до горечи наверное, — но знание это лежало в нём немо, и предъявить его было нельзя: оно всё было оттуда, из-за черты, которой для Молотова не существовало. Вслух же оставалась одна голая логика, а логику Молотов законно щупал на прочность и находил в ней дыры, потому что дыры в ней и были, — всякая догадка о будущем дырява, кроме той, что не догадка, а память.
— Наверное — никак, — сказал Волков ровно, не отводя глаз. — Ты прав, доказать я не могу. Могу только чуять, а чутьё к делу не пришьёшь. — Он помолчал. — И всё же слушай, что я предлагаю, а не то, чем пугаю. Я не говорю не брать вовсе. Я говорю брать с разбором: то, что вправду усилит, а не то, что придётся тащить. Проливы, если дадутся, — да, это ключ от нашего же дома. Землю, что прикроет нас с юга, глубину, ресурс — да. Румына за нефть — да. Болгарина, который сам льнёт, — да, но потому, что льнёт, а не потому, что можем взять. А всё прочее, что просто плохо лежит и просится в руку, — пусть лежит; пусть с ним возятся другие, пусть у других от него голова болит. Сила не в том, чтобы разлечься на полматерика. Сила в том, чтобы то, на чём стоишь, тебя держало, а не проваливалось под ногой. Вот и вся моя мысль, и другой у меня нет.
Молотов посмотрел на него внимательно — эта нота была нечастой в их ночных разговорах: оба привыкли считать до конца войны и не дальше.
— Далеко смотришь, — сказал он.
— Приходится, — сказал Волков. — Война-то кончится, Вячеслав. Скоро уже. А то, что после войны, длиннее войны и хуже её, потому что на войне видно, где враг, а после — не видно.
Он не стал говорить остального — что удержать взятое однажды поможет не армия и не чужая приязнь, а та карта, что зрела сейчас на Урале, в затопленной шахте, за откачкой воды, о которой он спрашивал Берию отдельной запиской. Ляжет она на стол раньше, чем у других, — и о сфере, и о рубежах с ним станут говорить иначе; то, что сегодня держится штыком да чужой к нам приязнью, завтра будет держаться само, одним весом этой карты. Ляжет позже — и всё, что они с Молотовым сейчас взвешивают, придётся взвешивать заново, на куда худших весах. Но об этом Молотов не знал и знать не мог, и Волков нёс это один, как нёс и всё остальное.
— Что до Балкан, — сказал он, возвращаясь к тому, с чего пошло, и говоря уже коротко, по-хозяйски, как привыкли от него слышать, — передай в Генштаб: наступление на юге не гнать за черту, которую я укажу утром. Румынию занять до конца, обеспечить нефть, выйти к горам — и там закрепляться. Дальше не лезть, как бы ни было открыто. Кто станет рваться за славой на Вену, тому напомнить, что славу считают по итогу, а не по вёрстам.