Он вернулся в дом, где на столе стояли два остывших стакана с недопитым чёрным чаем, и один был его, а он поглядел на них и не вспомнил, который, и это малое, пустое само по себе, что не отличить своего стакана от чужого, отдалось в нём вдруг такой глухой оторопью, что он тяжело сел. Придвинул тот, что ближе, наугад, и долго сидел один в кругу зелёного света, над остывшим не то своим, не то чужим чаем, глядя в чёрное залепленное снегом окно, за которым не было ничего, кроме метели и его собственного отражения, где стоял немолодой сутулый человек, которого вся земля звала именем мертвеца и который сам уже с трудом, как забытое детское слово, припоминал, как звали когда-то его самого. Снег всё шуршал о стекло, страна за окном спала, не ведая ни про немцев, ни про американцев, ни про то, что вёл её теперь человек, которому завтрашний день был так же тёмен, как ей самой.
Глава 6 Живой счет
Василевский приехал под утро, когда небо над соснами уже засерело, но до света было ещё далеко, и привёз с собою папку, которую Волков ждал третий месяц и о которой ни разу не спросил вслух, потому что спросить значило бы выдать, как сильно он её ждёт.
Он вошёл озябшим, с красными от ночной дороги веками, и первым делом не за папку взялся, а стянул перчатки и подышал в кулаки, и Волков, не говоря ни слова, налил ему чаю, того же дегтярного, что и Молотову, и подвинул через стол, и только когда Василевский обхватил стакан обеими ладонями, точь-в-точь как обхватывал его в этом же кабинете другой гость, Волков спросил:
— Довезли в целости?
— Довёз, товарищ Сталин. Всю ночь боялся, обгонит метель. — Василевский отхлебнул, поставил стакан и наконец взялся за папку.
Он сам, ещё в январе, велел Генштабу свести всё в одну сводку. Не текущее положение, не за неделю, а полный счёт войны от первого её дня до нынешнего февраля: сколько призвано, сколько в строю, сколько в земле, сколько выпущено заводами и сколько сгорело в боях. Он хотел увидеть войну целиком, одним взглядом, как хозяин осматривает двор после долгой зимы, считая, что пережило стужу, а что пало. Василевский составлял её долго, сверял с наркоматами, с мобилизационным управлением, с ГАУ, и по тому, как он расстёгивал папку теперь, неспешно, без обычной своей штабной сухости, видно было, что и сам он поражён тем, что там сошлось.
— С людей, Александр Михайлович. Сначала люди.
Василевский надел очки и стал читать, ровно, без выражения, как читают привычную сводку.
В действующей армии к первому февраля стояло шесть миллионов человек. Ещё около трёх миллионов в резерве Ставки, в военных округах, в маршевых частях на подходе. Цифры были большие, круглые, спокойные, и Волков слушал их спокойно, потому что ждал не их. Он ждал другой графы, той, что всегда шла последней и всегда весила больше всех прочих, вместе взятых.
— Потери, — сказал Василевский и на секунду примолк, будто перед этой графой и у него, привычного ко всему, сбивалось дыхание. — Безвозвратные за всё время, с двадцать второго июня сорок первого по первое февраля сорок четвёртого. Убитые, умершие от ран, пропавшие без вести, пленные. Два миллиона пятьсот тысяч.