Он положил лист и снял очки, а Волков сидел не шевелясь.
Два с половиной миллиона. Страшная цифра, огромная, такая, что за нею вставали кладбища от Баренцева моря до Чёрного, вдовы, сироты, деревни без мужиков. Всякий, кто услышал бы её, содрогнулся бы и опустил голову. Всякий, но не он.
Он один во всём кабинете, во всей стране, во всём свете держал в уме вторую цифру, ту, что стояла в другой сводке, в другой войне, которой уже не будет. Там, в той войне, к этому же февралю в этой графе стояло семь миллионов. Между семью и двумя с половиной лежала разница, и разницу эту он считал не умом, а чем-то под сердцем, холодея.
Четыре с половиной миллиона.
Четыре с половиной миллиона человек, которые в той, вызубренной им наизусть войне уже лежали в мёрзлой земле под Киевом, под Вязьмой, в брянских лесах, в крымских каменоломнях, в белостокских болотах, а в этой ходили по земле. Дышали. Спали в тепле, писали письма домой, ругались со старшиной, курили в рукав на морозном посту. Он не знал их лиц и не узнает никогда. Он знал только число. И число это стояло за его спиной живой, непризванной, несожжённой страной внутри страны, и он был единственный на свете, кто ведал, что страна эта дышит лишь оттого, что он не дал ей сгореть.
Он спас их не милосердием и не чудом. Он спас их тем, что не позволил случиться котлам. Не было приграничного разгрома в те первые недели, когда в настоящей войне армии стояли вперёд лицом, подставив тыл под немецкие клинья, и клинья сомкнулись, и триста тысяч ушли в плен за одни белостокские выступы. Не было Киева, где в сентябре сорок первого в мешок легло полмиллиона разом, целый фронт, потому что тот, прежний, упёрся и не отвёл войска за Днепр вовремя. Не было Вязьмы. Всё это он знал наперёд и всё это обвёл стороной, отводя армии раньше, чем захлопывался капкан, отдавая землю, чтобы сберечь людей, глотая проклятия за отступление, за сданные города, за то, что пятился там, где генералы рвались стоять насмерть. Его называли за глаза осторожным, а кто похуже, тот и робким. А он просто помнил, чем кончается храбрость, когда стоишь насмерть в неверном месте.
— Разрешите продолжать? — спросил Василевский, и Волков понял, что молчание затянулось.
— Погодите. — Волков поднялся, подошёл к печи, тронул кочергой полено, хотя огонь и без того горел ровно, просто рукам нужно было занятие, покуда голова досчитывала своё. — У вас сын на фронте, Александр Михайлович?
Василевский вскинул глаза, не ждал такого вопроса посреди сводки, и ответил не сразу: — Сын мал ещё, товарищ Сталин. Одиннадцать лет.
— Значит, ещё дома, — сказал Волков негромко, глядя в огонь. — Это хорошо, что дома.
Он подумал о своём, о том, что и его сын нынче там, на юге, у своих гаубиц, и что бережёт он его тайно, чужой волей, отодвинув от самого пекла, и что за это, если когда откроется, ему не будет прощения ни от сына, ни от совести. Но сын был жив. Это он знал твёрдо, это стояло не в отменённой памяти, а в сегодняшней сводке, и было тем немногим, что грело.
— Продолжайте, Александр Михайлович.