— Разрешите про авиацию подробнее? — спросил Василевский.
— Давайте.
— Авиация, — сказал Василевский, и вот тут голос его дрогнул уважением, тем особым уважением, с каким штабной человек говорит о том, чего сам до конца объяснить не может.
Боевых самолётов заводы давали с избытком, счётом на многие десятки тысяч за войну, истребителей, штурмовиков, бомбардировщиков дальних и фронтовых, и в небе их стояло вдоволь, но не в машинах было дело, а в людях, в лётчиках. Волков закрыл глаза и увидел то, чего Василевский видеть не мог, увидел тот первый рассвет настоящей войны, двадцать второе июня, аэродромы, уставленные крыло к крылу самолётами, застигнутыми на земле, и немецкие бомбы, ложащиеся в эти ровные ряды, и тысячи машин, сгоревших, не поднявшись, за один день. Но машины ещё полбеды, машины завод нагонит. Страшнее было другое. В той войне вместе с самолётами год за годом выбивало лётчиков, старых, обученных, довоенной ещё выучки, и на смену им шли мальчики с восемнадцатью часами налёта, и горели эти мальчики в первом же вылете, не успев понять, откуда бьют. А здесь разгрома на земле не было. Здесь довоенный лётный костяк уцелел, оперился, оброс сбитыми, и теперь в небе над Бугом дрались не мальчики-смертники, а волки, каждый с двумя годами войны за плечами, и один такой стоил звена новичков. Этого не было в сводке. Этого нельзя было сосчитать. Но он знал, что это есть, и это было, может, дороже всех танков.
Василевский дочитал, сложил листы обратно в папку и посмотрел на Волкова, и во взгляде его была не гордость даже, а оторопь человека, впервые охватившего целое.
— Товарищ Сталин, — сказал он, закрывая папку, — я служу с финской. Всякое видал, и худое, и всякое. А тут скажу прямо: армию сберегли. Не растеряли по дорогам, как могли бы, а довели до этого февраля в силе. Это дорогого стоит. Спасибо вам за неё, товарищ Сталин, за то, что не давали её зря класть.
Он сказал это просто, без лести, как говорят о выстраданном, и оттого слова его ударили больнее всякой лести. Сберегли. Довели в силе. Василевский стоял у самого края чужой тайны и не подозревал, что край есть, потому что заглянуть за него мог один Волков. Только он знал, во что эта самая война обошлась там, в другом, отменённом её течении: семь миллионов в той же графе, где нынче стояло два с половиной. Он держал в уме обе цифры разом, вычитал одну из другой и получал разницу, от которой холодело. А вышло всё оттого, что один человек в этой стране знал наизусть, где и когда каждая армия шагнёт в пропасть, и всякий раз, ценою своего имени, ценою славы храбреца, которой у него не будет, отводил её от края. Он не мог сказать этого Василевскому. Не мог сказать никому. Он купил эти четыре с половиной миллиона жизней самой дорогой монетой, какая у него была, одиночеством, полным и вечным, потому что заслугу, которой нельзя назвать, нельзя и разделить, и она давит на одни твои плечи, сколько бы миллионов за ней ни стояло.
— Не меня благодарите, Александр Михайлович, — проговорил он, набивая трубку и глядя мимо, в серое рассветное окно. — Стоять насмерть — дело нехитрое, покойников после много. Труднее отвести войска на день раньше, чем их обложат. Мы отводили. За то и ругали.