— Анастас, — сказал он, когда Микоян дошёл до конца и сложил бумаги. — А зачем у нас в магазине три очереди?
Микоян осёкся на полуслове, посмотрел непонимающе. Он ведь и сам только что помянул эти очереди, но помянул как поминают ненастье, как неизбежную часть погоды, а тут вдруг вождь возвращал его к сказанному вскользь и спрашивал так, будто в этом крылась загадка. Вопрос выпадал из разговора, как выпадает из ровной кладки неуместный камень.
— Так это которые в магазинах, товарищ Сталин? — Микоян не понимал, к чему клонит вождь. — Обыкновенное дело. Всегда так стояли.
— Вот и я про то, что всегда. Человек стоит к продавцу, потом к кассе, потом опять к продавцу. Три раза за одной покупкой. Зачем?
Микоян подумал. Он не любил отвечать наспех, это Волков в нём ценил.
— Так заведено, товарищ Сталин. Порядок такой. Продавец отпускает товар, кассир берёт деньги. Каждый при своём.
— А почему каждый при своём? Почему не может один и тот же человек и деньги взять, и товар подать?
— Может, — сказал Микоян осторожно, начиная понимать, что вопрос не праздный. — В маленькой лавке так и делается, где касса прямо на прилавке. Но в большом магазине разделяют нарочно. Чтобы порознь. Кто товар держит, тот денег не касается, кто деньги считает, тот до товара не допущен. Так надёжнее.
— Надёжнее от кого?
Микоян помолчал, и в этой паузе Волков услышал ответ прежде, чем тот прозвучал.
— От продавца, товарищ Сталин, — сказал Микоян ровно, без всякого смущения, как говорят очевидное. — Дай одному человеку и товар, и кассу, он и начнёт химичить. Недовесит, обсчитает, деньги в карман мимо кассы. А разведёшь их по разным рукам, они друг за дружкой и присмотрят. Кассир без продавца товар не выдаст, продавец без кассирова чека не отпустит. Вот и держим в узде.
Вот оно, подумал Волков Сталин. Вся штука в одном слове. Не в удобстве дело, не в порядке, не в традиции. В недоверии. Вся эта пытка тремя очередями выросла не из глупости, а из презумпции воровства, из тихой уверенности, что человек за прилавком непременно жулик и его надо стеречь, обкладывать со всех сторон контролёрами. И ради того, чтобы устеречь одного возможного вора, заставляли миллионы честных людей трижды вставать в хвост. Народ расплачивался своим временем, своими ногами, своим терпением за то, что государство не доверяло собственному продавцу.
— И много крадут, где касса на прилавке? — спросил он. — В маленьких лавках, где один при всём?
— Крадут, — признал Микоян. — Не без того. Но и не сказать чтобы дочиста. Копейка туда, копейка сюда. Не разоряемся.
— Не разоряемся, — повторил Волков. — Значит, терпимо. Значит, вор берёт по копейке, а мы за эту копейку гоняем всю страну по три круга. Где касса на прилавке, там человек стоит одну очередь, и никто магазина по брёвнышку не растащил, и продавцы по миру не пошли. Стало быть, можно и так, живём же. А мы почему-то выбрали мучить честного, лишь бы стеречь нечестного. Дорого выходит, Анастас. Ты когда-нибудь считал, сколько человеко-часов народ протаптывает в этих трёх очередях? По всей стране, за год?