Микоян не считал. По лицу его было видно, что мысль эта, простая до оторопи, никогда не приходила ему в голову, потому что так было всегда, а к тому, что всегда, не примеряют арифметики. Он был человек цифры, и Волков нарочно ударил его цифрой, зная, что проймёт.
— Много выйдет, — сказал Микоян тихо.
— Очень много. Дороже всякого вора.
Он встал, прошёлся. За окном серело к вечеру, и снег на карнизе синел, оседая. Волков Сталин думал о том, что вот опять, в который раз, он знает наперёд то, чего не знает никто вокруг, знает твёрдо, потому что эту самую задачу давно уже решили, взяли и решили в пользу человека с сумкой, а не в пользу контролёра с ведомостью. И знание это, как всегда, нельзя было предъявить, нельзя было сказать: я видел, я стоял, я знаю, что можно иначе. Приходилось выдавать чужой опыт за собственную догадку, окольным путём подводить Микояна к тому ответу, который сам держал в уме с самого начала.
— Сделаем так, — сказал он, оборачиваясь. — Ломать по всей стране сразу не будем. Дров наломаем. Возьмём два магазина. Один здесь, в Москве, другой где-нибудь ещё, для верности, чтобы не один случай. Хорошие, бойкие, где народу много. И заведём в них по-другому. Одна очередь. Продавец сам и товар подаёт, и деньги берёт, и чек пробивает тут же, при покупателе. Никаких трёх кругов.
— А контроль? — спросил Микоян, и это был правильный вопрос, вопрос знатока, не возражение, а забота о деле.
— А контроль поставим иначе. Не человека к человеку сторожем, а учёт по-умному. Касса чек пробивает, номер за номером, вечером сводишь выручку с проданным товаром, и всё как на ладони. Ревизор пускай ходит, проверяет остаток. Не бойся, Анастас, вора мы и так поймаем, если он дурак. А умного и тремя очередями не удержишь, умный и через контролёра украдёт, в доле с ним. Ты не вора лови очередью, ты человека не мучай.
Микоян слушал, склонив голову, и Волков видел, что тот уже прикидывает, взвешивает, ищет в этом изъян и не сразу находит.
— Продавцов обучить придётся, — сказал он наконец. — Чтобы и за прилавком, и за кассой разом. И аппараты поставить хорошие, не всякая касса потянет.
— Обучи. Поставь. На два магазина найдёшь. Полгода пусть поработают так, а ты считай. Считай всё: сколько народу прошло, за какое время, сколько недостачи против обычного, довольны ли люди. Не понравится, разворуют, забракуем и вернём как было, скажем, пробовали, не вышло. А выйдет, вот тогда и подумаем, катить ли дальше.
Он сказал это и почувствовал знакомое, тихое удовлетворение мастерового, положившего верный камень. Не декрет, не ломка через колено, не великая реформа с фанфарами, от которой потом краснеть. Два магазина. Малый, осторожный, проверяемый шаг, за который не жалко и отступить, если что. Так у него в другой жизни делали всё разумное: сперва на малом, для пробы, а после уж по-крупному. Этой повадке, тихой и трезвой, он и учил теперь страну исподволь, не называя её, выдавая за собственную сталинскую осмотрительность.
— Сделаю, товарищ Сталин, — сказал Микоян, и в голосе его была уже не растерянность, а тот деловой азарт, что просыпался в нём от всякой новой затеи по его части. — Занятно даже. Может, и вправду выйдет.