— Выйдет, Анастас. Иди.
Микоян собрал бумаги, поднялся, но у двери задержался, обернулся, и в умных его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— И придёт же в голову, товарищ Сталин. Столько лет так стоим, и никому не в диковину, а вы вон как повернули. С какой стороны только вы это видите.
Волков усмехнулся в усы:
— С той и вижу, Анастас, с какой народ стоит. Ступай.
И когда дверь за наркомом закрылась, он ещё постоял у окна, глядя на синеющий снег, и подумал, беззлобно и устало, что вот так, по мелочи, по одному магазину, по одной отменённой очереди, и тащит он эту огромную страну из её угрюмого, недоверчивого вчера туда, где однажды станет легче жить, — в то далёкое время, которое знал один он и о котором не смел рассказать ни единой живой душе.
Глава 8 Второе Баку
Байбакова он вызвал к ночи, и тот приехал быстро, как приезжают люди, привыкшие, что вызов к этому человеку означает либо беду, либо работу, а чаще и то и другое разом.
Волков Сталин давно знал эту особую человеческую породу, к которой принадлежал Байбаков, — нефтяников, людей чёрного, жирного, пахнущего земными недрами ремесла, не похожих ни на военных, ни на партийных, ни на кабинетных наркомов. Байбаков был молод, ему не сравнялось и тридцати трёх, но молодость эта была обманчива, потому что за плечами у него лежало то, от чего люди старятся не по годам. В сорок втором, в самую чёрную пору, когда никто ещё не знал, куда качнётся война и докуда достанет враг, этому человеку легла на стол бумага, страшнее которой у него в жизни не было: приказ на случай крайности — уничтожить бакинские промыслы, те самые, на которых он вырос, глушить скважины, заливать бетоном устья, своими руками убить нефть, чтобы она не досталась никому. Приказа этого он тогда не исполнил, война отвернула, покатилась в другую сторону, и промыслы уцелели. Но целый месяц он прожил с этой бумагой в кармане, месяц прощался с делом всей жизни, месяц держал спичку над тем, что было ему дороже собственной крови. И хоть спичку так и не поднёс, а с той поры в глазах у него поселилось что-то, чего не было раньше, тихий несмываемый след человека, однажды заглянувшего в самый край.
Вот его-то он и позвал сегодня, потому что дело было как раз про нефть, а про нефть в стране по-настоящему не знал никто, кроме него.
— Садись, Николай Константинович, — сказал Волков. — Разговор будет не короткий.
Байбаков сел, положил на колени папку, которую привёз на всякий случай, зная привычку хозяина спрашивать цифры внезапно и без пощады. Волков заметил эту папку и усмехнулся про себя. Цифры сегодня были не нужны. Сегодня нужно было другое, то, чего в папке не бывает.
— Скажи мне, как у нас с нефтью. Только не бодрись, не докладывай, а скажи как есть. Хватает?
Байбаков помолчал, взвешивая, и ответил честно, и эта честность Волкову понравилась.
— Хватает впритык, товарищ Сталин. Фронт снабжаем, промышленность тянем, но запаса нет. Живём с колёс. Баку восстановили, Второй Баку в Поволжье помаленьку раскачиваем, но всё это тонкой струйкой, каждая тонна на счету. Случись что с Кавказом опять, и я не поручусь.