— А что может случиться с Кавказом?
— Всё что угодно, — сказал Байбаков глухо. — Один раз уже висело на волоске, чуть спичку не поднесли. Пока пронесло, а всё одно неспокойно. Нефть-то наша вся на юге, в одном углу, у самой границы, у самого моря. Дурное это дело, товарищ Сталин, держать всё богатство страны в одном кулаке, да ещё у самого края. Сегодня враг не дотянулся, а завтра? А послезавтра? Один снаряд, одна беда, и вся страна без горючего. Не любо мне это, а деться некуда, где нефть родилась, там и берём.
Вот, подумал Волков. Он сам подвёл к тому, что мне нужно. Умный человек, сам чует болезнь, только средства от неё не знает, а средство у меня есть, лежит наготове, жжёт язык.
— Значит, нефть надо иметь не в углу, а в середине, — сказал он медленно. — Подальше от границ, поглубже в стране, куда никакой немец не дотянется. Так?
— Так-то оно так, — Байбаков развёл руками, и в жесте этом была вся его нефтяницкая досада. — Да где ж её взять, в середине-то. Бьём в Поволжье, бьём в Башкирии. Только нефть там как норовистая баба: сверху сидит, неглубоко, ткнёшь — она и есть, а копнёшь всерьёз, обопрёшься на неё, а она уж и выдохлась, пласт пустой. Побалует и бросит. Большой нефти, чтоб на всю страну, чтоб не оглядываться, там нет. Нет её там, товарищ Сталин, я бы рад соврать, да не стану.
И вот тут Волков подошёл к самому краю. К той черте, за которой начиналось невозможное, необъяснимое, то, что он держал в памяти из жизни, которой ещё не было. В голове у него лежало одно название, одна глубина, и всё это надо было сейчас передать Байбакову так, чтобы тот принял его не за бред и не за чудо, а за приказ, подкреплённый той верой в сталинское чутьё, на которой держалась половина его власти.
— А если глубже? — спросил он тихо.
Байбаков поднял на него глаза.
— Как глубже?
— А так. Вы всё поверху скребёте, берёте что помоложе да что поближе, из карбона. А ты возьми да пройди насквозь, до самого девона. До тех пластов, что легли, когда и человека на земле не было, там, на полутора тысячах метров, а то и глубже. Пробовал кто?
Байбаков замер. Волков видел, как в нём что-то дрогнуло, как задело его этим словом, потому что слово это в наркомате уже витало, о нём спорили, в него не верили, и вот теперь его произносил сам хозяин, произносил так, будто знал наверное.
— Про девон разговоры идут, товарищ Сталин, — Байбаков отвечал осторожно, с той оглядкой, с какой человек боится спугнуть слишком большую надежду. — Я и сам об нём думаю, ночей не сплю. Этими вот днями приказ подписал по геологам, велел свести всё, что есть, по глубоким горизонтам, по востоку. Есть головы, что верят в девон крепко. Губкин, покойник, царствие ему, всю жизнь твердил: там, внизу, лежит море. Да только веры мало, а доказательства нет. Бурить в девон, товарищ Сталин, это ж не колодец во дворе выкопать. Это дорого, это глубоко, это долго, а война за глотку держит, не пускает. Скажут мне: угробил ты, Байбаков, станки и месяцы, а нефти как не было, так и нет. И крыть будет нечем.
— А ты как считаешь?