Странная вещь. Самое сильное, что у него есть, в раскладе не участвует вовсе.
И вот тут-то расклад и сходился в одну точку, простую, как удар. Всё, что у него есть, армия, время, немецкая гордость, японская гиря, всё это годится ровно на одно: дотянуть. Дотянуть до срока. Не победить этими картами, победить ими нельзя, а именно додержаться, дожить, доползти до того дня, когда придёт шестое и переменит правила.
Значит, задача была не в том, чтобы переиграть двоих на террасе. Задача была в том, чтобы они не успели.
Волков Сталин подошёл к окну. Светало, и небо над соснами уже серело, наливалось той майской прозрачной синевой, что бывает перед восходом. Скоро придёт Поскрёбышев с новой папкой, потом будет доклад, потом сводка, потом наркомы, потом снова папки, и день пойдёт своим чередом, как шёл тысячу дней до этого.
Ничего не менять. Вот вывод, к которому Волков Сталин пришёл под утро, и вывод этот был скучен, тяжёл и единственно верен. Не отвечать американцам. Не грозить. Не заигрывать с японцами. Не показывать, что знаешь. Гнать армию вперёд, к Днестру, к границе, дальше, брать всё, что успеешь взять, пока кран открыт. И торопить, торопить, торопить тех, кто откачивает воду из шахты, потому что теперь эта вода уже не просто вода, а те самые месяцы, которых у него может не хватить.
Он вернулся к столу, придвинул чистый лист и написал коротко, в две строки: узнать положение с откачкой на объекте. Доложить лично. Срок сутки.
Больше он в эту ночь ничего не сделал и ничего не решил. А всё же, ложась под утро на жёсткий диван в задней комнате, подумал устало и почти спокойно, что расклад скверный, но не безнадёжный, потому что скверный расклад он видал и раньше, и не такой ещё видал, а тут всего-навсего двое умных за границей чего-то захотели. Мало ли кто чего хотел за эти годы. Хотел один, с усиками, весь мир, и лежит теперь в яме под Берлином, и никто уже не помнит, в какой.
Он закрыл глаза. Спать оставалось часа три, и это тоже было в раскладе, потому что невыспавшийся человек делает ошибки, а ошибаться ему было нельзя ещё год. А вернее, два.
Глава 20 Зал
Наградные листы Поскрёбышев положил накануне вечером, стопкой, ровно по краю стола, и ушёл, ничего не сказав, потому что говорить было нечего и потому что знал: Сталин будет читать их сам и до поздней ночи, как читал всё, что попадало к нему на стол. Не потому что должен. Потому что не умел иначе.
Чай остыл нетронутый. В стакане, отдельно от карандашей, стоял тот, с зелёной полоской на гранях, карандаш Шапошникова, которым Сталин за год ни разу не написал ни строки, но держал в руке, читая ночные бумаги, как держат вещь человека, которого больше нет. Он взял верхний лист.
Наградной лист — та же сводка. Тот же казённый язык, в котором живое дело обстругано до формулы, обкатано, как галька, чтобы не цепляло и легко ложилось в папку. «В ходе боя проявил». «Под огнём противника обеспечил». «Личным примером увлёк». Эти строки он разбирал так же, как перехваты и донесения: не веря букве, восстанавливая по ней то, что было на самом деле. За «обеспечил переправу» вставала чёрная вода, и лодки, и то, что из вышедших на тот берег до этого листа дожили не все. За «удержал рубеж» — трое суток без сна и без подвоза, молчащая рация, цинки на исходе. Читать между строк он умел: восемь лет только этим и занимался — вскрывал чужую оборону, чужие сроки, чужие расчёты. Свои наградные листы поддавались тому же чтению, потому что и они были причёсаны, как всё, что идёт наверх.