— Привет, пап. Я вернулась!
* * *
У доктора Смита — прищуренные, покрасневшие от недосыпа глаза и небрежная щетина на щеках. Он упорно избегает встречаться со мной взглядом, вновь и вновь перебирая бумаги, но неприятной беседы не избежать. Заметил, наверное, мои заплаканные глаза, но я не рассчитываю на утешения, мне нужна лишь правда:
— Как он?
— Без изменений. С одной стороны, хорошо, что состояние стабильное…
— Но?
— Но никаких прогнозов я пока дать не могу. Чудо, что он вообще выжил после такого-то падения…Я бы сказал, что мы сделаем все возможное, но по факту все, что мы можем — лишь ждать и наблюдать…
— Ясно, спасибо! Скажите, могу я…могу навещать его, даже если…
— Конечно, — доктор оживляется, — поверьте, мисс, я не из тех врачей, что свято верит лишь в силу науки! Сколько было случаев, когда больные выходили из комы после того, как их звали, с ними разговаривали. Тут важно, чтобы ваше…общение…не было вынужденной мерой, а шло от сердца…
Видимо, в моем взгляде мелькнуло нечто, что заставляет доктора еще больше спутаться:
— Я вовсе не имею в виду, что…
— Я поняла.
Странно, как и в случае с офисными приветствиями, я лишь отмечаю, что доктору сложно в подобной ситуации. Наверняка, за свою практику он слышал и жалобы, и проклятия, и угрозы от отчаявшихся родственников.
Убедившись, что я адекватно реагирую на его слова, доктор прощается со мной с неожиданной теплотой. Я, пошатываясь, выхожу из больницы, чувствуя, что на пределе. Стив вскакивает со скамейки и услужливо подхватывает меня под локоть. Должно быть, видок у меня тот еще, если он распознал, что мне нужна поддержка.
— Домой, — бросаю я, — ко мне домой.
Не хватало еще, чтобы он меня, такую расклеившуюся, вернул маме.
Известие о том, что отцовский самолет потерпел крушение, застал меня в Чикаго, где я безуспешно пыталась решить свои сердечные дела. После года постоянных перелетов и телефонных разговоров мы с Хью пришли к выводу, что ни один из нас не готов менять свою жизнь ради другого. Но, как часто бывает, признаваться в этом не спешили, продолжая изводить друг друга упреками и подозрениями. Отец не раз советовал мне послать Хью подальше, сама не знаю, зачем я тянула.
Официальным предлогом моей поездки стала свадьба сестры Хью, где меня впервые должны были представить родственникам. Шаг серьезный, но привел он лишь к тому, что я укрепилась в мысли, что не готова связываться с обществом зануд и выскочек. Они готовы были простить мне мое «простое» происхождение за счет того, что логотипы отцовской фирмы красовались на самых модных гаджетах. Но я — не счет в банке, я — живой человек, и хотела, чтобы меня воспринимали не как наследницу внушительного состояния, а как личность.
Но за пару вечеров я убедилась, что для столь изысканного общества у меня слишком громкий смех, слишком непринужденные манеры и слишком далекие от обсуждаемых темы для разговора. Хью мрачнел и покусывал губу, а я, чтобы позлить его, вела себя все свободнее, решив, что не чопорным аристократам указывать мне, какой быть. В общем, желанного слияния не произошло. И, если честно, когда Хью хлопнул дверью моего гостиничного номера (поселить в трехэтажном семейном гнезде меня не удосужились), я лишь вздохнула с облегчением, что все кончено. Если честно, сама не понимаю, зачем тянула с этим романом так долго.