– Прошу прощения. Вы сын Антоновой?
– Никита, – все-таки представляюсь я, потому что ее обращение что-то надламывает во мне.
– Пройдемте в кабинет, пожалуйста.
– Это не…
– Никита, прошу вас. Лучше поговорить в спокойной обстановке.
Она терпеливо ждет моего ответа. Едва заметно киваю и следую за врачом в светлый холодный кабинет. Занимаю стул перед широким столом напротив окна и тут же отворачиваюсь из-за бьющих по глазам солнечных лучей, проникающих сквозь щели жалюзи. Под потолком гудит кондиционер, из-за которого кожа покрывается колючими мурашками, и я невольно передергиваю плечами.
– Я могу его выключить, – степенно произносит женщина, усаживаясь за стол с противоположной стороны.
– Не нужно. Говорите.
– Напомню, меня зовут Лидия Степановна, я главный врач отделения интенсивной терапии, где наблюдается ваш отец…
Резко поворачиваю голову, и женщина замолкает.
– Он не мой отец.
– Прошу прощения. Отчим.
– Лидия Степановна, – нетерпеливо цежу я, – не могли бы вы…
– Конечно. У вашей матери случился инсульт, второй за последние полгода. Она наблюдалась не у нас и, насколько я знаю, реабилитацией после предыдущего случая пренебрегла…
Мой взгляд цепляется за настенные механические часы. Секундная стрелка дергается, и я чувствую это сквозь череп.
Тик…
«Никита, сынок…»
Так…
«Я люблю тебя, малыш…»
Тик…
«Мы будем жить в большом доме. Тебе там понравится…»
Так…
«Никита, Коля хороший. Ты только слушайся его…»
Тик…
«Что ты наделал? Никита! Что ты наделал?!»
Так…
«Убирайся! Вон из моего дома! Выродок! Как ты мог? За что?!»
– …Кровоизлияние… – Слух улавливает обрывок фразы врача.
– Мне все это неинтересно, – перебиваю я. – Она умерла. Что дальше? Что требуется конкретно от меня?
– Примите мои собо…
– Принимаю.
– Никита, если вы хотите немного побыть…
– Я хочу, чтобы вы объяснили мне порядок действий. – Мой тон становится грубее, но все еще в рамках приличий, учитывая ситуацию.
– Похоронами будете заниматься вы сами?
– А вы видите здесь кого-то еще?
Не знаю, сколько точно проходит времени, но по ощущениям – вечность. Справки, нескончаемые соболезнования и это сраное: «Сын. Сын, сын, сын. Сын!» Солнце давно село, но я так и торчу в тачке рядом с нотариальной конторой, хоть и попрощался с ритуальным агентом уже черт знает когда. На соседнем сиденье ворох непригодившихся копий документов, поверх которых лежит справка о смерти. Вот и все, что осталось от матери: бумажки с печатями из государственных учреждений, подтверждающие существование, и… я, получается.
Осознание неотвратимого приходит внезапно. Удар бетонной плитой должен быть не таким оглушающим. До этого момента я был уверен, что новость о кончине матери меня не тронет, не заденет, даже не всколыхнет ничего. Думал, готов к этому. Верил, что она умерла для меня еще очень давно и все стадии принятия пройдены, но ни хера. Реальность оказалась страшнее, а неоспоримый факт таким едким, что я чувствую, будто некоторые клетки тела отмирают одна за другой. И это не поддается контролю, самоуговорам или рациональному анализу. Даже ненависть, переросшая в закостенелое безразличие к этой женщине, не помогает справиться с выжигающей внутренности горечью.