Усмехаюсь, снижая скорость до минимума. Теперь мы не едем, катимся по инерции. Аня выдерживает паузу еще секунд тридцать и, наконец, действительно просыпается.
– Вот ты не можешь по-нормальному, да? – злобно выпаливает она.
– Как и ты, малышка. Мы оба не жалуем этот способ решения проблем.
– Никаких проблем у нас нет!
– Думаешь?
– Чего ты хочешь, Никита? Покаяния? Расписки о согласии на запрет о моем к тебе приближении? Чего ты добиваешься?!
– Аня, я прекрасно тебя слышу, не обязательно так орать.
– Ответь на вопрос! – рявкает она.
Все-таки не нужно было позволять ей спать так долго, – чем больше сил, тем она громче.
– Мм… – тяну я, объезжая здоровенную лужу, и плавно давлю на газ, – думаю, теперь мне придется добиватьсятебя .
– Что? – глухо переспрашивает Аня, растеряв запал.
Так-то лучше.
– Не волнуйся, начнем мы с самого начала. По классике. С дружбы.
– Ты-ы-ы… ты больной?
– Я больной? А кто вчера говорил, что хочет этого?
– Это коньяк говорил.
– А позавчера?
Поворачиваюсь к Ане, выражение ее лица бесценно – смесь дикого ужаса, непонимания, недоверия и… предвкушения, которое она старательно пытается спрятать за ожесточившимися чертами.
– Я передумала, – заявляет Аня сурово, и ей определенно идет эта сталь в голосе. Она все еще недостаточно закалена, но это только пока.
Чувствую увесистый удар за ребрами, непроизвольная улыбка растягивает губы.«Привет, сердце. Развлекаешься?»
– Я тоже, – заявляю, не скрывая будоражащего азарта.
– Ты опять? Снова мозги мне пудришь? Не надоело еще? – хмурится Аня. – Хочу. Не хочу. Буду. Не буду. Собираюсь. Разбираюсь. Знаешь что, Никита? Ничего не выйдет, я в твои игры больше не играю. Что бы ты там ни задумал, как бы ни назвал, мне неинтересно.
Ее уверенность воспламеняет воздух, грудь прошибает от жара. Еще вчера она утверждала обратное, и самое забавное: что тогда, что сейчас она, похоже, верит в то, о чем говорит. Я могу потерять ее, могу лишить себя права на присутствие в ее жизни. Это вряд ли станет концом света, но оставит громадный пробел неизвестности, упущенных возможностей и сожалений, а все это я ненавижу и презираю каждой клеточкой своего естества. Это не что иное, как трусость, инфантилизм и дебилизм. Вот к чему вел Расул утром. Когда принципы слепят, ты никогда не доберешься туда, куда хотел бы. Я не большой приверженец долгоиграющих планов, день пережили, и ладно, но это никогда не означало, что у меня совсем нет целей на жизнь. Пару часов назад в мыслях появилась одна занятная картинка. Там, на кухне Расула, среди ажурных салфеток, связанных Ингой, и семейных фотографий в рамках, сделанных их сыном и раскрашенных дочерями, я попытался представить, каково это: свой дом, семья, родство. Насколько это возможно в моей картине мира? Кто мог бы быть там рядом со мной?
– Это больше не игра. Все серьезно.
– И я должна тебе верить? – саркастично хмыкает Аня.
– Помнится, ты обещала никогда не сомневаться во мне.
– Это было до того, как я узнала, что ты постоянно мне врал!
Бью по тормозам. Аня покачивается от резкой остановки, но, быстро оправившись, смело встречает мой прямой взгляд.