Матросы на мостике испуганно переглянулись, кто-то судорожно передернул затвор, но Уэйн даже бровью не повел.
— Зато мыслить стало легче, верно? — ровно отозвался Брюс, срезая еще одну дольку фрукта. — Когда ампулы забиты шумом винтов и сонаров, трудно оставаться рассудительным. А военные на базе вряд ли утруждали себя тонкой настройкой твоих мозгов. Они просто лупили тебя шокерами по ребрам, когда ты отказывался прыгать через кольцо.
Акулоголовый медленно, с металлическим скрежетом когтей по бронеплитам, приподнял массивную голову. В черных омутах его глаз блеснуло искреннее, детское удивление пополам с лютой обидой:
— Они… плохие. Давали тухлое мясо. Били железными палками. Говорили: «Тупая рыба, оружие номер четыре». Я не оружие. Я Нанауэ. Отец — Царь всех вод, Великая Акула. А они… карлики в белом. Я сломал их клетку. Перекусил пополам толстого в очках. Он смешно пищал.
Брюс тихо усмехнулся, проглотив яблоко:
— Толстый в очках заслужил, спорить не стану. Кормить сына бога протухшей рыбой — это верх неуважения к морской знати. Но давай начистоту, парень. Ты ведь не тупая рыба, хотя очень старательно ее изображаешь, когда тебе лень напрягать извилины.
Нанауэ насупился. Эта мимика на широкой морде хищника выглядела почти комично: чудовище надуло мясистые губы точь-в-точь как двенадцатилетний пацан, которого взрослые поймали на краже яблок в чужом саду:
— Ты тоже хочешь посадить Нанауэ на цепь? Привязать веревки, сказать: «Плыви туда, взорви ту лодку»? Я тебя съем, маленький человек. У тебя мягкие кости. И пальто не спасет.
— Съесть ты меня, конечно, можешь, — согласился Уэйн, лениво поигрывая лезвием ножа. — Правда, в твоем теле сейчас сидят четыре гарпуна. В каждом из них — по заряду термита с дистанционным детонатором. Мой человек на мостике держит палец на кнопке. Ты успеешь сделать два шага, после чего твои внутренности прожарятся до состояния хорошего стейка. Глупая смерть для будущего владыки океана, не находишь?
Монстр недовольно заворчал, покосившись на торчащие из шкуры металлические стержни. Зубы со скрежетом сомкнулись, выбив искру:
— Чего ты хочешь? Говори быстрее. На воздухе сушит жабры. Воняет гарью.
— Я хочу предложить тебе работу, Нанауэ. Настоящую, мужскую работу, а не собачью службу у перепуганных генералов.
— Какую работу? — в голосе великана прорезалось настороженное любопытство.
— Военную, — Брюс поднялся с ящика, подошел на шаг ближе, полностью игнорируя смертоносную близость челюстей, и заговорил с той веской, уважительной интонацией, с которой взрослые говорят с гордыми, ершистыми подростками: — Ты сильный. Ты быстрее любого эсминца в воде и крепче танковой брони на суше. Но один ты пропадешь. Военные не отстанут. Они поднимут авиацию, забросают твои рифы глубинными бомбами, отравят заливы химикатами. Тебя загонят в угол и все равно убьют. Не потому, что ты злой, а потому, что они тебя боятся.
Нанауэ опустил морду, его когти тяжело проскребли по мокрому металлу:
— Люди всегда боятся. Кричат, когда видят зубы. Отец говорил: люди слабые, но их много, как муравьев на мертвом ките.