Я взял двух солдатиков. Одного поставил, другого положил.
— Война, Ваше Высочество, это не парад. Это когда одному привезли ботинки, а второму — нет. И тот, кто без ботинок, может быть хоть трижды храбрецом, но по морозу он далеко не убежит.
Николай молчал с минуту. Потом он медленно обошел стол, глядя на поле битвы с новой точки зрения — с точки зрения моих «колонн».
— Как в шахматах, — прошептал он. — Ты жертвуешь пешками, чтобы пробить защиту ферзя. Но пешки… живые.
— Именно, — кивнул я. — И задача полководца не в том, чтобы красиво умереть, а в том, чтобы пешки были сыты, обуты, и знали маневр. А не стояли столбом под картечью ради «красоты строя».
Он поднял на меня взгляд. В нем не было высокомерия. Там был восторг, тот же что и в библиотеке, только помноженный на десять.
— А инженерная подготовка? — вдруг спросил он, показывая на редут в углу стола. — Ламздорф говорит, что рыть землю — дело мужицкое. Дворянину негоже прятаться в яме.
Я хмыкнул. Едва сдержался, чтобы не сплюнуть на паркет, вспомнив «Ламздорфа».
— Ага. А пуле… простите, ядру… ядру плевать, дворянин ты или мужик. Оно летит — и голову сносит. А земля — она мать. Она защитит.
Я сгреб кусок декоративного мха и соорудил валик перед позицией артиллерии.
— Вот, насыпали бруствер. Потратили два часа, лопатами помахали. Попотели. Зато когда на вас поскачут эти красивые кирасиры, — я взял всадника, — вы их встретите картечью в упор. И сами живы останетесь. Лопата, Ваше Высочество, на войне бывает важнее ружья.
— Лопата… — повторил он, глядя на мои руки.
Вдруг он сделал неожиданное. Он подошел вплотную и протянул мне фигурку. Это был офицер верхом на коне, с поднятой саблей.
— Это я, — тихо сказал он. — Поставь его. Куда… куда нужно.
Я посмотрел на оловянного великого князя. Потом на карту Аустерлица.
— Сюда не надо, — честно сказал я. — Тут убили всех.
Я поставил фигурку на холм, в резерв, позади артиллерийской батареи, которую мы только что «окопали».
— Тут безопасно. И обзор хороший. Главное в бою — видеть поле. Управлять. А не саблей махать в первой шеренге. Командир должен думать, а не умирать. Умереть любой дурак может. А вот победить…
Николай смотрел на свою фигурку, стоящую на холме за бруствером. Потом перевел взгляд на меня.
— Ты странный, Максим, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то теплое. — Ты говоришь простые слова, но они… складываются в сложную картину. Никто со мной так не разговаривал. Все только орут. Или кланяются.
— Может, потому что мне от вас ничего не надо, Ваше Высочество? — усмехнулся я. — Кроме того, чтобы меня не запороли. И каши погуще.
Он улыбнулся. Уже смелее, шире.
— Каши… Будет тебе каша.
В этот момент за дверью послышались шаги. Тяжелые, по-хозяйски уверенные. Звон шпор.
Лицо Николая мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, спина одеревенела, взгляд потух. Маска вернулась на место.
— Это Ламздорф, — шепнул он одними губами. — Чисти!
Я мгновенно отскочил от стола, схватил скребок и нырнул к камину, изображая бурную деятельность. Николай замер у окна, делая вид, что смотрит на плац.