— Вы закончили, ваше высочество? — голос его был тихим, шершавым, как наждачная бумага нулевкой. — Или желаете еще покувыркаться в снегу на потеху кухаркам?
Николай стоял на вершине своего ледяного бастиона. Его грудь все еще ходила ходуном от азарта схватки, но улыбка уже сползала с лица, таяла, как снежинка на горячей ладони.
— Мы отразили штурм, генерал, — повторил он, но уже не так уверенно. — Гарнизон действовал согласно уставу…
— Уставу⁈ — взревел Ламздорф, и этот рев эхом отразился от дворцовых стен. — Какой, к дьяволу, устав дозволяет Великому Князю Российскому стоять в одной грязи с истопниками и поварятами⁈ Какой устав разрешает унижать гвардейцев⁈
Он ткнул пальцем в сторону гренадеров, которые уже начали строиться, виновато пряча глаза.
— Это не победа, Николай Павлович. Это балаган. Это мужицкая забава, достойная ярмарочного шута, а не Романова.
Слова падали тяжело, как булыжники. Били по самому больному — по гордости. По только что обретенному чувству собственной значимости.
Седой полковник попытался вмешаться:
— Помилуйте, Матвей Иванович, но ведь инженерное решение…
— Инженерное решение? — Ламздорф резко обернулся к нему, сверкнув глазами. — Рыть норы? Поливать стены водой? Это не инженерия, полковник. Это хитрость черни. Дворянин побеждает шпагой и доблестью, а не помоями за шиворот!
Я стоял в тени, сжимая в варежке черенок лопаты. Мне хотелось выйти и врезать этому старому индюку. Объяснить про асимметричную войну, про тактику, про то, что на войне все средства хороши. Но я не мог. Мой выход стал бы приговором для меня — и окончательным унижением для Николая.
Я смотрел на мальчика.
Он побледнел. Румянец исчез, оставив лицо белым, как мел. Губы сжались в тонкую нитку. Он понимал, что происходит. Его победу, его честную, умную победу обесценивали. Перемалывали в жерновах сословной спеси.
Ему говорили, что быть умным — стыдно.
— Спуститься, — приказал Ламздорф, указывая хлыстом на землю. — Немедленно.
Николай замер. На секунду мне показалось, что он откажется. Что сейчас случится бунт, и история пойдет по совсем другой колее. Он сжал кулаки. Взгляд его метнулся к солдатам, потом к парализованной свите, потом на меня.
Я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не здесь. Отступаем, чтобы перегруппироваться.
Николай медленно выдохнул. Плечи его, минуту назад расправленные крыльями победителя, опустились. Но не от слабости. Он словно надевал на себя тяжелый, невидимый панцирь.
Он молча спустился по ледяной аппарели. С каждым шагом его лицо становилось все более жестким, отчужденным. Маска возвращалась, но теперь она въедалась в кожу намертво.
— Я слушаю, генерал, — произнес он, подойдя к воспитателю и глядя не на него, а сквозь него. В ледяную пустоту.
— Вон отсюда, — бросил Ламздорф своей свите и застывшим зрителям. — Представление окончено! Расходитесь!
Толпа начала рассасываться. Люди уходили молча, чувствуя тяжесть момента. Праздник был убит.
Генерал повернулся к крепости. Он посмотрел на идеальные грани, на блестящий лед. Ему явно хотелось приказать солдатам растоптать это сооружение, сровнять с землей. Но он понимал, что ледобетон сапогом не возьмешь — понадобится лом и несколько часов работы. Это выглядело бы слишком мелочно даже для него.