— Запрещаю, — процедил он, брызгая слюной. — Запрещаю подходить к этому месту. Выставить караул. Если увижу вас, Николай Павлович, рядом с этой… кучей навоза, вы не выйдете из комнат до весны. И будете учить Закон Божий на коленях. Вам ясно?
— Так точно, генерал. Мне ясно, — голос Николая звучал глухо, механически. Никаких эмоций. Абсолютный ноль.
— А эту шваль, — Ламздорф махнул рукой в сторону притихших поварят и на меня, стараясь не смотреть в мою сторону, — гнать в шею. И чтобы духу их возле княжеских покоев не было. Марш во дворец!
Генерал развернулся и зашагал прочь, уверенный, что одержал верх. Он думал, что сломал волю.
Но я, стоя сбоку, видел глаза Николая.
В них не было слез. В них не было детской обиды.
Там был лед. Холодный, твердый лед, точно такой же, как на стенах его крепости.
Он смотрел в спину своему мучителю, и в этом взгляде я прочитал приговор. Не Ламздорфу. Всей этой прогнившей, тупой системе, где форма важнее содержания.
Он запоминал. Он записывал этот урок на подкорку. «Ты говоришь, что хитрость — это удел черни? Хорошо. Я стану самым главным, самым хитрым и самым жестоким представителем этой „черни“ на троне. Я заставлю вас всех ходить по струнке. И никто, слышишь, старый дурак, никто больше не посмеет сказать мне, что я играю в бирюльки».
Николай резко повернулся ко мне.
На мгновение маска треснула. Уголок рта дернулся.
— Спасибо за службу, рота, — тихо бросил он. — Разойтись.
И он пошел следом за генералом. Прямой как штык. Печатая шаг. Стук его сапог по расчищенной дорожке звучал как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба чьих-то иллюзий.
Я остался стоять у опустевшей крепости. Пацаны-поварята, шмыгая носами, разбегались кто куда, радуясь, что их не выпороли.
Я погладил ледяную стену.
— Ну что, Макс, — прошептал я себе под нос, чувствуя, как мороз пробирает до костей. — Поздравляю. Ты хотел вырастить инженера? У тебя получается. Только теперь он будет строить не лифты. Он будет строить Систему.
Я закинул лопату на плечо и побрел к черному входу.
Глава 7
Эйфория от победы над гренадерами выветрилась быстрее, чем запах пороха на ветру. Осталось лишь похмелье реальности, и оно было тяжелым. Ламздорф закрутил гайки. Теперь у дверей княжеских покоев дежурили усиленные караулы, а любые перемещения обслуги фиксировались в журнале с дотошностью, достойной немецкой бухгалтерии.
Я сидел в своем подвале, перебирая в памяти школьный курс физики и обрывки статей с «Хабра», и понимал: я в тупике.
Моя память — это дырявое решето. Я помню принцип работы парового двигателя, но не помню сплавов для поршней. Я знаю формулу пороха, но понятия не имею, как очистить селитру в кустарных условиях вонючего 1810 года. Я пытаюсь играть в «Цивилизацию» на уровне «Божество», не видя дерева технологий.
Я мог изобрести велосипед. Буквально. Но где гарантия, что местный кузнец сможет выковать цепь? Или что я не предложу Николаю то, что уже пылится в каком-нибудь архиве Академии наук под грифом «бесполезный курьез»?
Мне нужен был доступ к базе данных. К исходному коду этой реальности.