Сухой воздух при сорокаградусном жаре — это наждак для бронхов. Слизистые пересыхают, перестают бороться с инфекцией. Мне нужна была влажность. Тропики, а не Сахара.
Я расставил наполненные водой тазы вокруг камина. Вода начала испаряться, насыщая воздух влагой. Дышать стало легче уже через десяток минут.
Затем я кинулся к чайному столику. Кувшин с водой. Теплый. Отлично.
Я достал из кармана бумажный сверток. Липа и ромашка. Те самые, что выпросил на кухне. Природные антисептики и потогонное.
Я заварил травы прямо в чашке, накрыв блюдцем.
Подошел к кровати.
От Николая шел жар, как от открытой топки паровоза. Я коснулся его лба. Огненный. Сухой. Терморегуляция сломалась.
— Тихо, тихо, Ваше Высочество… — зашептал я, убирая с его лба мокрую, уже нагревшуюся тряпку. — Сейчас мы систему перезагрузим. Охлаждение включим.
Я смочил полотенце в прохладной воде с уксусом, который тоже нашелся на кухне. Лицо, шея, подмышки, паховые складки. Физическое охлаждение. Магистрали надо остудить.
Он дернулся, выгибаясь дугой.
— Холодно… — простонал он.
— Знаю, Коля, знаю. Терпи. Это хороший холод.
Я приподнял его голову. Он был пугающе легким. Болезнь выжгла, высушила его, оставив только каркас из костей и упрямства. Я чувствовал каждый позвонок под своей ладонью.
— Пей, — я поднес ложку с отваром к его губам. — Давай. По капле. Как масло в заевший механизм.
Он сжал зубы. Рефлекс отказа.
— Это приказ, лейтенант, — шепнул я ему в ухо. — Главнокомандующий приказывает принять топливо.
Он послушался. Или просто инстинкт сработал. Глоток. Еще один. Половина пролилась на подбородок, но часть попала внутрь. Жидкость. Ему нужна жидкость, чтобы вымывать токсины, чтобы разжижать ту самую кровь, которую Виллие так старательно сливал в таз.
Час прошел в борьбе.
Я менял компрессы. Я вливал в него отвар ложечка за ложечкой с упорством маньяка. Я открывал и закрывал форточку, балансируя температуру в комнате, чтобы было свежо, но не холодно.
Сиделка сидела в углу, наблюдая за мной с суеверным ужасом. Для неё мои действия были дикостью. Вместо молитв и духоты — сквозняк и вода.
Николай метался. Бред его был сплошь военным.
— Максим… — вдруг четко произнес он, глядя невидящими, блестящими глазами в потолок. — Почему они не идут колонной? Линия рвется… Я не могу удержать…
Он схватил меня за руку. Его пальцы были горячими и сухими, словно ветки в костре. Хватка была слабой, но отчаянной.
— Я здесь, — я сжал его ладонь своей. — Линия держится. Мы окопались. Бруствер высокий. Никто не пройдет.
— Темно… — прошептал он. — Лампы… Почему не горят лампы?
— Горят, Коля. Мы их зажгли. Зеленый огонь, помнишь? Медь и стронций.
Он немного успокоился. Дыхание стало чуть ровнее, хотя хрипы в груди все еще пугали меня до смерти.
Я сидел на краю кровати, вслушиваясь в каждый вдох будущего «Николая Палкина», и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается.
Я циник, айтишник, человек двадцать первого века. Я верю в науку, в доказательную медицину и в то, что после смерти гаснет свет в серверной. Я атеист.