Я лез, обдирая локти о кирпичную кладку, задыхаясь от пыли. В голове билась одна мысль: только бы не поздно. Только бы не успели накачать его ртутью. Каломель! Сладкая, белая смерть, от которой выпадают зубы и отказывают почки, но которую местные эскулапы сыпали как сахарную пудру.
Вынырнув в коридоре, я метнулся на кухню. Выпросив в ультимативной форме все, что мне было нужно, я нырнул обратно в лаз.
Следующая остановка — за портьерой в княжеских покоях.
Меня встретила стена жара.
Комната напоминала филиал преисподней, оборудованный под сауну. Воздух был густой и спёртый. Пахло камфорой, уксусом, несвежим бельем, потом и тем сладковатым, тошнотворным запахом болезни, который ни с чем не спутаешь. Дышать было нечем. Окна наглухо законопачены, шторы задернуты, камин раскочегарен так, что изразцы трещали.
Они его варили заживо.
Лампа на столике была прикручена, создавая болезненный полумрак. На кровати, под грудой пуховых одеял, билось маленькое тело.
Я никого не увидел рядом. Виллие, видимо, уже сделал свое черное дело и удалился писать отчет или спать, оставив пациента на попечение сиделки.
Какая-то баба в чепце чуть поодаль дремала в кресле, уронив голову на грудь.
Я шагнул к кровати.
Николай был страшен. Лицо багровое, покрытое испариной, губы сухие, потрескавшиеся, в корке запекшейся крови. На сгибе локтя — свежая повязка, пропитавшаяся алым. Кровопускание состоялось. На груди, судя по запаху горчицы и стону, который вырывался из него при каждом вдохе, лежали горчичники. Кожа там, наверное, уже слезла лоскутами.
Он метался. Его руки, тонкие, мальчишеские, с обкусанными ногтями, царапали простыню, пытаясь ухватиться за реальность, которая ускользала.
— Колонны… — хрипел он в бреду. — Фланг… Обойдут… Максим, где бруствер?.. Мама…
Меня затрясло от ярости. Они убивали его. «Научно», с лучшими намерениями.
Я рванул к окну.
— Стоять! — заорала проснувшаяся сиделка, увидев, как я тянусь к шпингалету. — Ты кто⁈ Куда⁈ Застудишь! Убьешь сиятельство!
Она кинулась на меня, пытаясь закрыть окно своим телом. Глупая, перепуганная курица, выполняющая преступные инструкции.
— Прочь, — прорычал я. В этот момент во мне не было ничего от интеллигентного попаданца. Во мне проснулся берсерк.
Я отодвинул её в сторону с деликатностью бульдозера. Не ударил, просто сместил вектор силы так, что она отлетела в кресло.
Рывок. Форточка со скрипом открылась.
В затхлую, пропитанную болезнью комнату ворвался поток ледяного, колючего, но такого живительного воздуха. Свежесть ударила в ноздри как нашатырь. Кислород. Топливо жизни.
— Ты что творишь, ирод⁈ — завыла баба. — Я стражу позову!
— Зови, — бросил я, не оборачиваясь. — Но если ты сейчас же не заткнешься и не начнешь мне помогать, я скажу Ламздорфу, что ты спала, пока князь задыхался. И он тебя запорет.
Угроза подействовала. Слово «запорет» — универсальный мотиватор этой эпохи. Она осеклась, сжалась.
— Тазы давай, — скомандовал я. — С водой. Быстро.
— Зачем? — пискнула она.
— Увлажнять будем. Легкие ему сжечь хотите этим суховеем?