Я даже дернуться не успел. Он сунул руку в кучу ветоши и победно извлек сверкающий предмет.
— Ага! Попался, голубчик!
Меня скрутили мгновенно. Ударили под дых, заломили руки. Табакерка жгла мне глаза своим блеском. Это была классическая подстава. Настолько грубая, что становилось тошно.
Меня приволокли в канцелярию. За столом сидели двое офицеров внутренней стражи. Карл Иванович жался в углу, боясь поднять глаза. Он знал, что я не вор, но он также знал, чей это приказ.
Меня поставили на колени. Унизительно, грязно.
— Вор и есть, — лениво протянул старший офицер, ковыряя в зубах. — Дворянином прикидывался, а сам по карманам шарит. В рекруты его. Или на каторгу, если Нарышкин настоит.
— Дозвольте слово, — я поднял голову. Голос мой был хриплым, но спокойным. — Прошу проверить журнал караула.
Офицер удивленно поднял бровь.
— Журнал?
— Так точно. С полудня и до шести вечера я был в котельной северного крыла. Чинил колосник. Там был часовой, он делал записи. Я физически не мог быть в покоях Нарышкина.
— Ишь ты, грамотный… — усмехнулся офицер. — Журнал, говоришь? А может, ты подкупил часового? Или прокрался? Табакерка-то у тебя найдена. Факт налицо. А слова холопа против улики — пшик.
Я понял: это стена. Им не нужна правда. Им нужен приговор. Ламздорф все просчитал. Меня уничтожат тихо, по закону. И все мои дальнейшие доводы, которые я выстроил в свое железное оправдание их интересовать не будут.
В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась с грохотом.
На пороге стоял Николай. Без мундира, в одной рубашке, расстегнутой на вороте. Он дышал тяжело, словно бежал. Глаза его метали молнии.
— Встать! — рявкнул он так, что офицеры подскочили, роняя стулья.
Это был голос не мальчика. Это был голос Романова.
Он подошел к столу, взял табакерку. Повертел в руках.
— Эту вещь, — произнес он ледяным тоном, глядя в глаза старшему офицеру, — я лично передал Максиму фон Шталю.
В комнате повисла тишина. Офицер побледнел.
— Ваше… Ваше Высочество? Но… она же пропала…
— У нее сломался музыкальный механизм, — Николай лгал вдохновенно, жестко, конструируя реальность на ходу. — Я просил его отнести ее часовщику Кюхельбекеру. Видимо, он не успел. А вы… вы смеете обвинять моего доверенного человека в краже?
Офицеры стояли ни живы ни мертвы. Обвинить Великого Князя во лжи? Это конец карьеры. Ссылка.
В дверях появился Ламздорф. Он был багровым от ярости. Он все слышал.
— Николай Павлович, — прошипел он. — Вы покрываете вора. Это недостойно…
Николай медленно повернулся к своему воспитателю. Он подошел к нему вплотную. Сейчас он казался выше генерала.
— Генерал, — тихо сказал он, но так, что слышали все. — Я недавно узнал, какие тосты вы поднимаете в своем кабинете, когда выпьете лишнего. И что вы говорите про «плешивого щеголя»… То есть про моего брата, Императора.
Ламздорф отшатнулся, словно получил пощечину. Лицо его стало серым. Это был удар ниже пояса. Если эти слова дойдут до Александра — это государственная измена. Сибирь.
— Вы же не хотите, генерал, чтобы я вспомнил эти слова при посторонних? — добил его Николай.