Макс медленно опустил взгляд на тяжелые цепи, сковывавшие его руки, а затем снова посмотрел на неё — твёрдо, без тени колебаний.
— Если ты наконец-то выберешь меня, а не Райана… мы сможем начать всё сначала, — произнёс он сухим, но глубоким тоном. — Оставив все прошлые ошибки позади.
Он сделал паузу, и его жесткое лицо на миг смягчилось. В серых глазах промелькнуло что-то бесконечно теплое и уязвимое, когда он добавил тише, почти на грани слышимости:
— И, если честно… мне бы этого очень хотелось.
Эти слова повисли в воздухе, оглушив Кристину. Внутри у неё всё сжалось. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла вымолвить ни звука — мысли путались, а сердце разрывалось от противоречий. Она просто не знала, что на это ответить, не знала, готова ли дать обещание, которое изменит всё.
Так и не произнеся больше ни слова, девушка поднялась с холодного пола, дрожащими руками забрала пустую корзинку и, не оглядываясь, поспешно покинула его камеру.
Утро в темнице выдалось серым, промозглым и пропитанным запахом сырого камня. Даниэль вошел в камеру не один — за его спиной бесшумными тенями застыли двое хмурых, высокорослых гвардейцев в тяжелых доспехах, а в руках парень сжимал тугой пергаментный свиток с картами приграничных провинций. Он изо всех сил старался выглядеть хладнокровным офицером, выполняющим важный военный долг, но тяжелая, сбивчивая походка и лихорадочный, темный блеск в глазах с головой выдавали его истинное, растерзанное состояние.
10
Вечер в поместье Райанов выдался душным, тяжелым и пропитанным липким предчувствием неизбежной катастрофы. Даниэль, всегда безупречно выглаженный, собранный и педантичный в каждой детали, теперь сидел в кресле в своей комнате с хаотично расстегнутым воротом рубашки. Рукава были нервно закатаны, волосы взъерошены, а перед ним на массивном дубовом столе стоял тяжелый хрустальный графин с выдержанным, жгучим напитком.
Графин стремительно опустел. Стакан за стаканом Даниэль глотал обжигающую жидкость, но алкоголь вопреки ожиданиям не приносил спасительного забвения. Напротив — он сработал как катализатор, обнажая все скрытые, долго и тщательно прятанные раны. Алкоголь обострил каждое чувство, превратив тупую, привычную боль в пульсирующую, разъедающую ярость и бездонное отчаяние.
Каждый сделанный глоток не глушил мысли, а лишь подливал масла в огонь. В голове с оглушительным эхом снова и снова звучали ядовитые слова Грейвальда, его леденящий, издевательский смех из сырого каземата. Но страшнее и больнее всего было то, что генералу даже не пришлось ничего придумывать — Макс лишь озвучил ту жестокую, невыносимую правду, которую сам Даниэль трусливо пытался не замечать все эти четыре года.
Правда состояла в том, что Кристина никогда не принадлежала ему до конца.
Если в самые первые месяцы их совместной жизни в её глазах ещё теплились какие-то искорки искреннего тепла, то с годами, под одной крышей, они стремительно и бесповоротно угасали. Что бы он ни делал, какими бы подарками её ни осыпал, как бы ни пытался согреть её своей безудержной верностью, искренней заботой и абсолютной преданностью — он проигрывал. Он бился в глухую, невидимую стену. За четыре года он так и не смог зажечь в ней ответный огонь. Всё, что ему доставалось — это кроткое, смиренное принятие его любви, отстраненная благодарность и тихая, вежливая улыбка, от которой у Даниэля разрывалось сердце.