Пролог
Кровать подпрыгнула подо мной, как бык на родео, и я вцепилась в нее, не понимая, что происходит. Лунного света было слишком мало, я еще не до конца проснулась.
Стены трещали, словно ломаемые кости. Казалось, что потолок начал опускаться — не плавно, а рывками, будто кто-то сверху рвал его на куски.
Или не казалось?
Я вскочила с кровати, инстинктивно отпрыгнув от стены, по которой во все стороны поползла паутина трещин. На голову посыпались куски штукатурки.
Землетрясение⁈ Бежать!
Мощный толчок сбил с ног. Пыль взметнулась стеной. Я рванула в комнату, где спала сестра с племянником, хотела схватить обоих, прижать к себе, укрыть собой, но пол под ногами вздыбился, швырнул меня в сторону. Сестра крикнула не моё имя, а что-то бессвязное, отчаянное, и в тот же миг между нами рухнула плита перекрытия, ударила по голове, и я упала среди обломков, припечаталась щекой к полу.
Поднятая пыль серебрилась, скрадывала детали, набивалась в ноздри. Болела и кружилась голова. Вскоре пыль осела, и лунный свет пробивался узкими дрожащими полосками сквозь груду обломков.
Понятно было одно: землетрясение разрушило наш дом, третий и второй этажи провалились внутрь, и нам очень повезло…
Повезло ли⁈
Где-то совсем рядом прерывисто всхлипывал племянник. Голос Марины звучал глухо, будто из-под воды: она звала сына, пыталась успокоить, шептала, что всё будет хорошо, хотя в голосе, будто ржа на листке стали, проступала ложь.
Все-таки повезло! Живы.
— Тимур! — крикнула я. — Марина! Держитесь, я иду к вам.
Я попыталась дать себе установку: «Алена, соберись, тряпка! Сделай в своей никчемной жизни хоть что-то стоящее!» Это придало сил.
Упершись в пол, я рванулась вперед… И не сдвинулась с места. Еще попытка — без толку. А если подтянуть к себе ноги…
И тут я поняла, что не чувствую их.
— Марина, — кричала я, стараясь сделать голос бодрым. — Марина, говори со мной, не молчи. Нас обязательно вытащат, только не молчи, слышишь?
Сестра не ответила. От бессилия я прокусила губу, рванулась в сторону, еще рванулась. Ничего не получалось. Хлынули слезы, я шептала молитву, просила дать мне немного сил — не для себя, чтобы помочь близким. Но тяжесть была непомерной, а силы иссякали. С каждым мгновением привычные звуки таяли, будто земля заглатывала их, оставляя только этот глухой, бесконечный гул.
Мальчик затих. Голос Марины дрожал, слабел и вскоре его стало не разобрать. Я слышала, как она дышит — редко, с трудом, будто каждый вдох даётся ей ценой неимоверных усилий. А потом и дыхание стало едва уловимым.
— Марина! — заорала я. — Марина!!!
Тьма сгущалась. Боль уже не чувствовалась, она стала частью меня. Но внутри, там, где ещё билось сердце, жила другая, более острая боль не от ран, а от понимания.
Я не успела… Я так мало была с теми, кого по-настоящему любила. Все ждала подходящего времени, а оно просто кончилось в один миг, его раздавили падающие стены.
— Прости, — прошептала я в эту мёртвую тишину.
Нет, не мертвую. Вдалеке протяжно, на одной ноте выла собака, доносились обрывки фраз, мужские и женские голоса — я не понимала турецкий.