Вот наш крайний подъезд. Окна с торца выходят на раскидистый платан, облепленный звенящими цикадами, а из нашей спальни открывается вид на двор. Ровно посреди окна — ствол магнолии, по которому прибегает белка, и мы подкармливаем ее арахисом. Образы, запертые в далеком прошлом и великом Никогда, ожили, окружили, зашелестели, задвигались, зашептались.
В груди стало тесно. Как я скучала! Захотелось обнять магнолию, вжаться в нее и замереть, впитывая ощущения. Как же я, оказывается, тосковала по этим местам, воздуху, морю! И пусть все было несовершенным, но таким родным.
Казалось, меня разорвет от радости, хотелось делиться ею с прохожими, спешащими вдоль кипарисовой аллеи.
Вон остановка. Толпа ждет старенький троллейбус, а рядом старушки торгуют арахисом, семечками в кульках и зеленой бородавчатой маклюрой от суставных болей. Хотя нет, для нее еще не сезон.
Я повернулась на север, улыбнулась лесистым горам, нависающим над городом. Город нежился под июльским солнцем, обмахивался веером пальмовых листьев.
Потом развернулась на юг, улыбнулась морю. Его не видно, но оно тут, рядом. Пятнадцать минут ходу — и пляж. На Кипре вроде все то же самое — и море есть, да не такое, и цикады, но такие голосистые, что спать невозможно.
Солнце припекало. Я спешила по ходу движения машин, в центр. Таня жила в двадцати метрах от набережной. Повезло, но были нюансы.
Со стороны моря, соприкасаясь торцами, выстроились нарядные дома-аристократы. Но если скользнуть под незаметную арку, тщательно скрываемую этими заговорщиками, то кажется, что портал переносит в захламленный двор-колодец, которому тут не место, к серым пятиэтажкам с наростами из гнилых досок и жести, с некрашеными лестницами и ржавыми галереями между этажами. В этих галереях сушилось белье, пыхтели кастрюли на колченогих газовых плитах, прильнувших к баллонам.
Туалет был общий, на улице. Те, кто побогаче, устраивали в квартирах что-то вроде душевых, потому в сырых комнатах заводилась плесень, ползла по стенам. После потери кормильца в этой клоаке жила Танюшина семья.
С Таней мне было просто и безумно весело, она всегда придумывала забавы и шалости. Особенно я любила слушать про ее воздыхателей, которые роились вокруг. Но Таня, в отличие от большинства ровесниц, держала дистанцию, и несчастным приходилось довольствоваться фрэндзоной.
Сейчас я узнаю многого нового о себе. Того самого, которое хорошо забытое старое. Я остановилась возле арки во двор, между двумя пальмами. Мимо нескончаемым потоком тянулись отдыхающие, вышедшие на променад: девицы в юбках-поясах, на неимоверно огромных каблуках, коротко стриженные парниши в штанах с полосками, семейные пары, волокущие цветные круги своих чад, новые русские с сотовыми, бомжи, дамы с собачками, бабки с шавками.
Набережная все та же, за много лет изменилась только одежда. Заныло за грудиной. Господи, спасибо! Я вернулась в пору надежд и мечтаний, тайн, дневников, первой любви и ощущения крыльев за спиной, путь еще не выбран. Те, кого я люблю, живы и здоровы.
В том числе Эд.